Too late to say a prayer

Слишком поздно для спасенья,

Слишком поздно для молитв,

Но не могу жить всю жизнь один,

Не могу так горько жить.

It’s too late for redemption,

Too late to say a prayer,

But I can’t waste my time on being lonely,

Can’t waste it on despair.

Alex Runo — Devil

      В середине ночи в окно постучал дождь. Капли били в стекло, пытались прорваться в спальню, где на кровати трое никак не могли уснуть. Точнее, не мог уснуть только один. Он откинул тяжелое, почти как свинец, одеяло и сел на краю. Там, за окном, ночной дождь превращался в бурю. Молнии вспыхивали одна за другой, ослепляли уставившиеся в бесконечность за окном глаза. Еще влажная кожа похолодела. Под белыми вспышками она казалась болезненно желтой. От грома он почти не вздрагивал, но чуть не упал, когда до поясницы дотронулась маленькая рука, совсем не похожая на мужскую.       — Ким, залезай обратно.       — Нет.       — Пожалуйста.       — Нет.       Мартин с хрипом выдохнул, пнул молча лежащего Джека и выполз из-под одеяла, ежась от холода.       — Не хочешь об этом поговорить?       — Ты знаешь.       Он дважды хлопнул по бедру, привычно приглашая лечь. Вспышки молний подобно вспышкам фотокамер выхватывали части их тел. Пятна засосов. Одни — яркие, другие — почти исчезнувшие. Старые, но все еще заметные шрамы-дорожки на руках Мартина. И невесомые, почти прозрачные от осветлителей кудри. Годы на теле почти что ангела не отразились. Ким осторожно опустил голову на костлявые колени и прикрыл ноги одеялом, будто чувствуя, что стихия, как безумный папарацци, пыталась показать все. И даже неяркий блеск протезов.       Джек тихо поднялся с кровати и выскользнул из комнаты, оставшись для молний притаившимся в тенях гигантом.       — Все еще не можешь без него?       Мартин перебирал короткие темные пряди. Жесткие только подстриженные волосы кололи пальцы. Ким молча вздрагивал, давился бурей внутри.       — Да.       Он с шумом всосал воздух.       Слова, одно яростнее другого, пытались вырваться, но не могли. Лишь изредка сбегали вместе со всхлипами, превращаясь в собственные искаженные отражения. Мартин будто угадывал, чем эти слова должны были стать, и отвечал хриплым шепотом. Стихия за окном вдруг сделала время неважным. Стук капель по стеклу заглушал голоса, и странный разговор должен был сделаться бессмысленным, но все еще продолжался. Остались только стук, гром и следы голосов.       На бедре Мартина осталась дорожка слез. Горячие капли попадали на кожу и остывали. Он дрожал все сильней, шептал сквозь сжатые зубы, навис над Кимом так, будто пытался его закрыть. И Ким затих. Мартин дотянулся до коммуникатора и набрал сообщение: «Отнеси нас в душ. Пожалуйста».       Он устало моргнул.       ***       Центр города стоял уже с самого утра. Еще толком не рассвело, и после ночной грозы облака так и не ушли. Так что даже если бы солнце стояло в зените, никто в пробке этого бы не понял. А пока что серые облака терялись среди серых небоскребов, которые были отделены друг от друга серым асфальтом. Если в такой момент попробовать пролететь сквозь город, можно легко запутаться. И только шумные, даже когда они никуда не едут, автомобили могли бы дать понять, где в этом бесконечно сером мире низ. Хотя и среди них было полно серых невидимок.       Джек сидел за рулем одного из таких автомобилей. Они стояли на одном светофоре уже три раза, и что-то подсказывало, что постоят и четвертый, и пятый. Если нужно, даже шестой. Через ту улицу одна за другой проезжали огромные машины пожарных. Иногда светофор переключался, и кто-то из потока успевал проскочить, пока сигнал не менялся еще раз. За пожарными ехали красно-белые фургоны скорой. А за ними неслись крошечные автомобили с гордой надписью на ливрее «Департамент полиции Нью-Йорка».       Он переключился на полицейскую волну, но радио выдало только поток помех.       — Верни, — протянул Мартин.       Еще один щелчок, и из динамиков заиграла музыка. Странный джаз быстро сменила заставка утренних новостей:       — Доброе утр-р-ро, Нью-Йорк. Джим, привет!       — Привет, Роб. Обо что сегодня?       — Сегодня пока ничего интересного, а на завтра…       — Завтра? День всех влюбленных. Малолетних…       — Не то слово, но уже завтра Дэмиан Рэнкс, также известный как лучший друг нашего многоуважаемого мэра…       — Хорошие у мэра друзья.       — Не то слово. Господин Рэнкс устраивает роскошную вечеринку в своем круизном лайнере «Новый Нью-Йорк». Говорят, пригласили всех известных людей города. Тебе приходило приглашение?.       — Нет.       — И мне не приходило. Значит, пригласили не вс…       Джек отключил радио.       Ким приоткрыл глаза. До этого он дремал на заднем сиденье, сквозь сон слушая, что происходит рядом. Следов ночи на нем, кажется, не осталось. Не было ни красных глаз, ни припухших от слез век, ни чуть отекшего лица, как это обычно бывает после дурных ночей.       — Кто-нибудь знает мое расписание? — Его выдавал только хриплый голос, который, однако, с каждым словом становился ярче.       — Встреча с противным заказчиком, на которую мы опаздываем уже на…       — На час ровно, — продолжил Джек. — Боже, оно же должно быть у тебя записано.       — Я сверяю. — Пока что Ким смотрел в окно и разглядывал другие машины и людей. Они стояли в самом центре пробки, в оке бури, и за время разговора продвинулись лишь на пару корпусов.       — Потом нужно будет подъехать на место и проверить, все ли хорошо. Потом день свободен. Милый, признай, что ты просто хотел это услышать.       — Да.       — Сволочь! — Джек треснул по рулю. — Он протиснулся вперед нас.       — Такова жизнь, — повел плечами Мартин.       Он вытянул из сумки косметичку, достал зеркальце и попытался замазать следы бессонной ночи, которые теперь оставались на его лице даже после небольшого недосыпа. В конце он достал пудру. Ее в коробочке почти не было, а пуховка от частого использования перестала напоминать изящное творение искусства. Немного пудры легло под веки. Мартин покрутил пуховку в пальцах и игриво коснулся ей носа Кима. Тот широко раскрыл глаза, но промолчал. Только медленно поднял бровь вместо ответа.       — А ведь это я из-за тебя сейчас такой. Страшненький, — и Мартин выдохнул смешок, широко улыбнувшись.       — Дяденька, а ты точно психотерапевт? — кривляясь, произнес Ким.       Он рассмеялся, ухватившись за живот. Долго не мог остановиться, так что Мартин гладил его по плечам, похлопывал по спине, пытаясь помочь. Смех все не прекращался, а когда остановился и Ким поднял голову, лицо его сложилось в гримасу: левый уголок губ пытался улыбаться и дрожал, а брови были подняты как перед плачем. Теперь его глаза чуть покраснели, и пара сосудов на них расширилась.       — Будет, будет тебе, — мягко шептал Мартин, притягивая его к себе. — Дыши. Помнишь, как я тебя учил? Вдох… Выдох… Давай. Вдох…       Он положил руку Кима себе на грудь, теплая ладонь крепко прижала ладонь ледяную. Ким будто ничего не видел. Дышал все глубже, со свистом пытался втянуть еще воздуха. Еще больше. Заполнить легкие до отказа. До боли в ребрах. Мартин качнул головой.       — Джек, — протянул он, — пару минут не смотри в зеркало.       Пальцы зажали холодный вечно вздернутый нос. Губы прижались к губам. Сухие, как после болезни, губы Кима не двигались. Он пытался вырваться, но Мартин будто знал, куда тот двинется, чтобы не разорвать поцелуй, не дать вдохнуть. В какой-то момент Мартин выдохнул том у в рот, и теперь они пытались так странно дышать.       Теперь они оба сидели растрепанные, будто здесь, на заднем сиденье автомобиля, не целовались, хотя поцелуями это назвать было нельзя, а долго и страстно любили друг друга на глазах всей пробки. Мартин посмотрел на Кима и прищурился, примеряясь. Он почти упал на него, не дав и шанса увернуться. Покрасневшие губы накрыли покрывшуюся ледяным и липким потом шею и оставили на ней след. Ровно на два пальца выше воротника рубашки, почти под челюстью. В таком месте, которое нельзя закрыть шейным платком или даже шарфом. Только если замотать всю голову.       — А это будем считать моей платой.       Ким тер шею, и перед его глазами явно проносилась странная череда образов. Первыми, конечно, были мысли о воротниках рубашек, а потом методы пыток, не оставляющие следов. Ну, сильных следов — точно. Джек выдохнул. Мгновение назад он бросил взгляд в зеркало. Сзади посигналили, и автомобиль под его руками проехал еще немного. А потом еще и еще. Дорогу больше никто не перекрывал, и теперь они ехали почти без остановок. Автомобиль встал возле светофора. Красный сменился желтым.       — Джек, постой.       Мартин почти перелез вперед и под шум пробки, который сравнить можно было только с работающим двигателем самолета, поцеловал Джека. Легко коснулся губами скулы. Тот так и не повернулся.       До нужного здания они доехали в тишине. Мартин пытался поправить кудри, но от каждого движения они становились еще пышнее. Они почти встали дыбом, превратились в легкий пух. Невесомый, прозрачный. Ким все пытался подтянуть воротник и половчее перевязать шейный платок. Теперь засос на его шее не так бросался в глаза. Взгляд сначала падал на безумный узел, который выпирал из ворота, как раздувшаяся грудь голубя по весне. Джек пытался что-то беззвучно насвистывать, выдувал воздух сквозь сжатые губы.       На подземной парковке они проехали мимо нескольких черных бронированных внедорожников. Джек присвистнул.       — Не хочу даже думать, как мы будем с ним говорить.       — Может, заболтаем? — Ким потер лоб, согнутый палец никак не мог разгладить морщинку между бровей.       — Хорошая идея. Только дай мне еще пять минут. — И Мартин оттянул сотканную из бесконечного хаоса прядку.       Ким цокнул языком и вышел, осторожно захлопнув дверь. Он подошел к лифту, двигая плечами. Каждый жест выглядел пропитанным болью, будто даже движение мизинцем стоило всех оставшихся крох сил. Опыт подсказывал, как выглядеть еще болезненней. И меньше, выбивая из людей жалость.       — Все будет хорошо, когда он вернется?       — Он вернется? Сколько? Пять лет уже прошло. Труп вроде его находили.       — Вроде.       — Если он вернется, проживет недолго. Спорим?       — Боже, на что?       ***       Дверь кабинета была открыта на дюйм, но разговор из-за нее было слышно даже этажом ниже, возле стойки администратора.       — Все очень плохо, — сказала девушка за стойкой и передала Мартину пышную черную папку, из которой при любом неосторожном движении пытались вылететь фотографии и зачем-то согнутые отчеты.       — Сразу начали? — Джек хрустнул шеей и надел сначала протянутую ему гарнитуру, а потом и черные «авиаторы».       — Этот мистер орать начал, когда зашел. Еще и опоздал. — Она фыркнула и дотронулась до запонки, будто пытаясь удержать руку.       — Ничего. Пока можешь заварить себе чай и отдохнуть. Мы, — Мартин закатил глаза и картинно вздохнул, — выйдем не скоро.       Они медленно поднялись по лестнице. Мартин плелся со скоростью, которой могли бы позавидовать улитки. Любой бы заметил, что он покачивался. Джек поднимался за ним, следил за каждым шагом и на последних ступенях придержал за локоть.       Мартин приоткрыл дверь с табличкой «Шеф» и проскользнул в кабинет. Джек протиснулся следом.       — Вас кто-то ввел в заблуждение. Мы не охранное агентство. Считайте это небольшим знаком вежливости, что наши люди завтра будут отвечать за безопасность на вашем мероприятии. Вы, ваша супруга и чет… простите, трое милых детей, — Ким бросил взгляд на молоденького секретаря, который тут же попытался спрятать лицо, — будете в порядке.       Он старался больше не вдыхать. Сердце снова попыталось вырваться из груди.       — Иногда — в случайном, — одними губами произнес Мартин.       — Простите, а кто вы тогда, если не охранное агентство?       — Может быть, центральное разведывательное управление? Маленький филиал. — Мартин похлопал закашлявшегося заказчика по плечу, осторожно положил папку на столик и сел на диван рядом с Кимом, закинув ногу на ногу. — Не беспокойтесь вы так. Сами подумайте, зачем ЦРУ ваша скромная вечеринка? Или вы что-то такое скрываете? Но это уже не наше дело. Все же нам нужно было познакомиться раньше.       Он поднял руку, защелкал пальцами, и Джек, который встал за его спиной, положил перед ним визитку. На плотной черной бумаге белым и золотым было оттиснуто: «Частное детективное агентство "Аспен и партнеры"».       — Это господин Ким Аспен. Надеюсь, он уже представился. А мы, — тут Мартин легко показал на себя и Джека, — партнеры. Надеюсь, вас это не смутит. Но с ЦРУ мы дело имели.       — Было дело, — низким, почти неслышным голосом сказал Джек и едва заметно поправил вторую пуговицу пиджака.       ***       День пошел мимо планов. Визгливый голос заказчика еще долго не мог выйти из ушей Кима. Утро было окончательно убито попыткой заново расставить охрану. Так, «чтобы глаза не мозолили». После полудня от кого-то пришло странное письмо, в котором ему запомнились только строчки «прости, что так долго не мог к тебе вырваться» и «люблю тебя до конца жизни и даже больше». Почерк казался знакомым, но он не смог вспомнить, где его видел раньше. Мартин, посмотрев на письмо, только хмыкнул и махнул рукой. Правда, зачем столько думать над тем, что кто-то ошибся адресом.       Хотя адреса на письме не было.       На лайнер удалось попасть только вечером, и теперь Ким сидел в капитанской рубке, глотал ставший безвкусным кофе и рассматривал приборы. Огоньки мигали, а он все пытался отхлебнуть еще, не заметив, что кофе больше нет. Небо потемнело уже давно. Утренние облака разметало ветром, и от них остались только слабые следы. Не облака, а легкая дымка, сквозь которую с трудом пробивались звезды. В вечно неспящем городе их и так приходилось искать.       Коммуникатор в кармане пиджака завибрировал от сообщения, и Ким достал его. На экране блокировки стояла фотография надгробия. Кусок светлого гранита, невысокий куб, на котором можно было разглядеть гравировку: «Не восставай, покуда есть друзья и их забота. Покойся с миром, мистер Аспен».       Ким морщился все сильнее, пока читал сообщение. Его руке не хватало только надкусанного лимона. Чье-то страстное признание, которое снова попало не туда, унесло его в прошлое. Нет, все же странный это день. Безумный день.       Тогда тоже было четырнадцатое число, февраль. Они сидели в кафе. По стеклу барабанил редкий дождь, и на улице было светло. Хотелось даже сказать, что по-весеннему радостно. Официант подмигнул им и принес горячий шоколад. За счет заведения. В тот день Ким вышел из больницы и не знал, куда пойти. Трость все еще была неудобной палкой, в кармане старого пальто, которое откуда-то достала медсестра, лежали только счета, которые страховая отказалась оплачивать, и все время чесалась левая ступня, которой уже давно не было.       Он сказал только свою фамилию и прищурился. Не как лис, а как фермер, который стоит один перед необъятным полем и высматривает среди редких облаков стыдливо ими окруженное солнце. Разговор начался, будто они отвлеклись только на мгновение. Ким смеялся, ему не было больно.       В расплывчатом воспоминании то лицо с добрым прищуром сменилось на печальное. Серые глаза стали прозрачными от слез, от хлестких слов, которые, подобно ядовитым змеям, вырвались изо рта Кима и жалили, отравляли, били до крови. Хотя мог бы и смолчать. Уже не помнил из-за чего, но мог ведь.       Он подхватил шлем и тихо сказал:       — Никому не верь. Даже мне.       Дверь за ним закрылась тихо, а в комнате остались только Ким и многотонная тишина, тотчас придавившая его. Утром перед работой он поехал опознавать тело.       Коридоры лайнера не были бесконечным лабиринтом, но одно место не отличалось от другого, и под тусклым светом ламп они превращались в другой мир. Он добрался до нужной каюты, держась за стены. Опоры не было. Землю выбило из-под ног, и он завис в тумане собственных мыслей, раз за разом прокручивая ту фразу.       Нужная дверь открылась не с первого раза. Ключ-карта в дрожащих руках никак не хотела удержаться у замка подольше. Руку тянуло вниз. Дверь захлопнулась, он кинул карту в темноту. То ли на стол, то ли на ковер под ним. Туда же полетел и платок с шеи, едва не названный в сердцах удавкой. Вещи падали на пол, но тело, лишившись их тяжести, воспарить не желало.       Он сел на кровать и снял протезы. Две ноги остались лежать на вещах, как бриллианты на бархате. Или красиво свернутом шелке. Под тяжелым одеялом Ким быстро провалился в забытье, лишь по ошибке кем-то названное сном.       За стеклом иллюминатора еще не показалось солнце. Небо даже не посветлело, когда Ким проснулся. Он попытался дышать так же глубоко и ровно. В каюте как будто был кто-то еще. Сквозь ресницы проглядывал незнакомый силуэт. Какой-то луч света упал на это лицо. Глаза прозрачные, как вода, а в уголках — морщинки. Спустя пять лет он был все тем же. Не изменился, как призрак.       Наполовину во сне, Ким протянул руку, и призрак приблизился. Он не рассыпался, не растекся туманом под холодными пальцами, а остался. Теплый. Эхо от пощечины еще долго пыталось гулять по каюте, а пальцы сразу же уцепились за ухо призрака. Стон, знакомый голос ударил по ушам, и Ким вздрогнул. Позвоночник будто пощекотало изнутри.       — Я живой.       В голове Кима, пока свободной рукой он шарил под подушкой, пытаясь найти пистолет, который впервые забыл, мысль была только одна. Лучше бы он там и умер. Сердце пыталось вылететь из груди, билось о ребра. Он с жадностью всасывал воздух, пока в глазах тьма становилась все живее и ярче. Пока больше ничего не осталось.       Ким очнулся от противного звука будильника. Мелодия, которую он поставил на восемь часов, в этот раз превратилась из легкой и живой, даже самую малость душевной, в безумный крик чаек. Левая рука что-то сжимала. Пальцы не желали расставаться с чем-то мягким, будто жили своей жизнью. Он закатил глаза и попытался еще раз их разжать.       Пальцы расслабились лишь на мгновение, а после уцепились за что-то еще сильнее. Откуда-то раздался стон. Ким, пытаясь открыть слипшиеся и пересохшие глаза, притянул левую руку к лицу. Перед лицом показался расплывчатый силуэт кисти. Мужской, но очень тонкой. Пальцы ухватили запястье, прикрытое манжетой. Белая ткань в наполненной сумраком комнате сияла сильнее фонарей на маяках.       — Может, отпустишь меня? Никуда я не денусь. Я никогда от тебя никуда не денусь.       Голос с тяжелым хрипом пересохшего за ночь горла будил что-то, давным-давно внутри спрятанное, отложенное на самый верх пыльного сейфа и запертое, засекреченное, без права доступа даже для себя. Комок, вставший поперек горла, никак не проходил, как бы Ким не пытался прокашляться или прорычаться. То, что должно было быть улыбкой, превратилось в оскал.       — Исчезни.       — Но ты же сам меня не отпускаешь.       — Просто исчезни.       — Ты сам это сказал.       Он палец за пальцем отцепил руку Кима, а тот смотрел и молчал. Смотрел с неподдельным детским удивлением. Теплая ладонь его погладила и положила его руку на одеяло. Тепло исчезло за мгновение, и Ким всхлипнул, тут же зажав рот.       Ким с трудом оторвал голову, которую будто набили мелкой свинцовой дробью, чтобы больше вошло, от подушки и попытался сесть. Он смотрел в эту спину перед ним, на белую рубашку, которая сияла без лампы, как мотылек, дернулся в ее сторону, но уткнуться носом в нее не смог, не смог разбиться о нее, о бесконечно далекое раскаленное солнце.       — Вот так просто?       — Ты хотел сложно?       — Останься, — прошептал Ким, не слыша себя, но он обернулся. И на его лице была улыбка. Тоже едва заметная, но ее не могло не быть. Она была бы там, даже если бы Ким закрыл глаза.       Ким двинулся к краю кровати. Протезы должны были быть там.       — Теперь твоя очередь сбегать?       Он оказался перед Кимом на коленях.       Рука откинула собравшееся на бедрах Кима одеяло и огладила культю.       — Ты похудел, а я и не знал. Я тоже изменился. Хочешь, покажу новые шрамы?       — Тогда лучше уйди.       — Раньше твои пальцы были слабее.       Рука Кима сжала ткань рукава.       Дверь распахнулась, будто от пинка. Тотчас же зажегся свет. Мартин прошел по каюте и оставил у небольшого шкафа черный чемодан.       — Продолжайте, дети мои.       Он послал воздушный поцелуйчик и выскользнул, потягиваясь и разминая поясницу.       Руки крепко прижали ноги Кима к груди, сдавили теплом. Пальцы в мозолях от пистолета оглаживали колени, щекотали, пытали призрачными касаниями.       — Прости меня. Я знаю, что ты не можешь, но я не хочу…       Безумный смех Кима оборвал его на полуслове.       — Что за провинившийся… — и Ким резко замолчал, будто не смог закончить фразу. Его рука дотронулась до этого лица, потянула за мягкую кожу. Гораздо светлее его. — Делай, что хочешь.       ***       Они вошли в зал, где уже играла музыка, вместе. Ким цеплялся за предложенную в вежливом жесте еще утром руку. Фрак все никак не хотел сесть удобнее, белая бабочка сдавливала шею не хуже удавки. Бриджи, переделанные из подходящих к фраку брюк, протезы не прикрывали. Металл под яркими лампами сиял не хуже крыльев новенького автомобиля, только сошедшего с конвейера. Но этот металл с каждым шагом казался не таким надежным, как раньше. Трости у него давно уже не было. Ким усмехнулся этой мысли и поправил бабочку. Еще раз.       Заказчик только прибыл. Напомаженные волосы еще блестели от уличной влаги: Нью-Йорк полонил туман. Он окинул Кима странно недовольным взглядом и тут же произнес:       — А это вообще кто?       — О, простите, что я сегодня без приглашения. Меня зовут Бруно. Семья Вальд прислала меня с извинениями. Они сегодня не могут быть с нами.       — Бруно? Тот самый Бруно? Если верить слухам, вы должны быть смуглее.       — О, если верить всем слухам, можно многое потерять. — И он потер пальцы, намекая на деньги. — Но мы-то с вами знаем…       — О-о-о…       Светская беседа как-то сама прошла мимо Кима. Он старался стоять ровно, ровнее обычного, не двинуть ни единой мышцей на лице. Бруно! Из Вальдов! Конечно, такая семья была. Был и Бруно, не большой любитель фотографий и затворник, предпочитающий проводить дни в кабинете, торгуя акциями. Как-то Ким даже с ним говорил.       Нет, Бруно!       Когда заказчик отошел, локоть ударил под ребра, но он даже не застонал.       — Значит, Бруно.       — Знаешь, однажды я изучал свое семейное древо и нашел одну удивительную вещь.       — Что ты на самом деле Бруно? — улыбка просочилась на лицо Кима.       — Что его отец — это мой троюродный дядя. А теперь в каком-то смысле и твой.       — С-с…       — Супер, правда?       Ким закатил глаза и попытался отойти, освободить руку, но он не дал.       — Уже понял, что я здесь не просто так?       — Зачем?       — Проведешь меня в его кабинет? Ты меня понял.       — Кому и что переслать? — Ким выудил из кармана бридж коммуникатор. — А потом можешь валить.       Ладонь хлопнула по лицу. Он взял протянутый коммуникатор и, не глядя, набрал пароль за паролем.       — Я же мог просто зайти на наш сервер.       — Лучше бы ты так и сделал.       Сообщение ушло, и Ким забрал коммуникатор, чтобы написать Джеку: «Переманивай секретаря. Через несколько дней здесь будет весело».       После фейерверка над заливом вечер незаметно закончился. Такси уже ждало у трапа, и Ким, стуча зубами, нырнул внутрь потрепанного желтого автомобиля. Рука потянулась к двери, чтобы закрыть ее, но он захлопнул ее сам, обошел машину и сел рядом. Ким пытался поймать его взгляд, но видел лишь светлые волосы, на которые падали неоновые огоньки «Большого Яблока».       Ким вдыхал теплый воздух, но никак не мог согреться, не даже растереть руки. Они ехали молча. В тишине поднимались в лифте. Без единого звука зашли в квартиру. Ким скинул туфли и пошел в гостиную, оставляя следы на пыльном полу. Сколько он здесь не был? Кажется, всю зиму. В кресле все так же лежал плед, и он завернулся в него и сел.       — Я переключил отопление. Сейчас потеплеет. — Он опустился перед креслом и положил подбородок на колени Кима. — Я могу остаться?       — Квартира твоя.       — Я могу остаться в твоей жизни?       — Я уйду.       — Я слышал, ты ищешь секретаря.       — Врут.       — Мне ответил Мартин, когда я ему написал.       — Врут безбожно.       ***       Всего через две недели, завтракая, Ким читал в новостной ленте, как арестовывали того «друга мэра». Он не глядя протянул руку к тому месту, где мгновение назад еще не стояло чашки с кофе.       — Мм.       — Спасибо. Я понял, что тебе понравилось.       Казалось, в его жизни ничего не изменилось. Кроме одного человека, на которого можно просто не обращать внимание.       В офисе девочки за стойкой администратора уже обсуждали новенького, который скоро должен был прийти.       — Он хорошо спит? — Мартин подлетел к ним, когда Ким только успел поставить на стойку коробку со свежими пончиками. Свежую же почту ему даже не дали подержать.       — Я высыпаюсь.       — Он всю ночь скрипел зубами. Не понимаю, как ты с ним…       — Только беруши.       Ким посмотрел на него, не замечая Мартина. Каждый взгляд, даже случайный, затягивался до бесконечности. Его, в светлом пальто, хотелось оттолкнуть, но что-то внутри противилось. Как будто он пытался отрезать только что пришитую руку. Ким хмыкнул своим мыслям и ушел.       В конце дня он тоже пил кофе. Тянул глоток за глотком. Кофе был приторно сладким, совсем не таким, как горькая утренняя магма. На улице шумели так, что было слышно и на его этаже. Прямо перед зданием кто-то делал предложение. Собралась толпа.       — Вот если бы сойти с ума и влюбиться… Еще раз.       И в следующем году февраль наступил. И четырнадцатое число.       Он оставил шоколадное сердце, завернутое в золотую фольгу, на столе. Прямо перед Кимом, который в этот момент уставился на экран компьютера, на чьи-то грубые слова в ответном письме. Ким молча развернул обертку и закинул шоколад в рот.       — Мм, спасибо, Лука. — Потом Ким зевнул и, не отрываясь от экрана продолжил: — Какой сейчас месяц?       Лука вздохнул и сощурился от упавшего на лицо солнечного лучика. Хотя было холодно, свет солнца раскалял все, на что падал.       — Декабрь.       В спину Луки полетела скомканная бумажка.       Этот день, как и другие, пролетел быстрее удара сердца. Казалось, они только что завтракали в предрассветном полумраке, когда город из окна почти не был виден, а фонари заменяли россыпи звезд. Солнце уже село. Лука сунул руку в карман пальто. Он вытянул перчатки, но внутри как будто осталась какая-то тяжесть. Пальцы нащупали что-то в фольге и бумажку. Шоколад и записка: «Не прощен».       Лука рассмеялся.       ***       Мартин заглянул в кабинет со стопкой чьих-то личных дел, на обложках которых уже стояли печати или синяя «одобрено», или красная «отказать в найме». Дела полетели на стол, а он тут же выскочил из кабинета, улыбаясь и приподняв бровь. Ким собрал развалившуюся стопку и отложил ее на край стола к остальным таким же. Через пару мгновений Мартин вернулся, размахивая тональником.       — Покажи-ка шею, родной мой. — Он щелкнул крышкой и выдавил крошечную каплю на кончик пальца.       — Платок.       — Не испачкается, я уже проверял. Ну, не сильно испачкается.       — Хм.       Он оттянул платок и воротник и подставил шею.       В те же минуты Лука и Джек сидели в закутке офисной кухни. Один сидел, держась за щеку, а другой отрезал пластырь.       Следы от зубов на щеке Луки были темными от лопнувших на нежной коже сосудов.