Дождливой ночью

Тот день, их битву, яростного Дилюка, обнажившего меч, Кэйа запомнил навсегда. — Так всё это время ты был шпионом? — прошипел тогда он, услышав историю Кэйи. Кэйа знал — Дилюк не будет его слушать, ему не нужны оправдания, всё, что в нём тот момент оставалось — это горькая, выжигающая ненависть. Отбивая атаки человека, которого ещё день назад Альберих называл самым близким, он не мог не думать о том, что всё наверняка закончится здесь. Если Дилюк его убьёт — так тому и быть. В конце концов, это не худший исход для него — он больше не будет жить, не будет мучиться из-за чувства вины за все годы лжи, не будет страшится выбора, который ему предстоит. Если Кэйа Альберих исчезнет, мир ничего не потеряет. Вот только боги решили иначе. Когда ослеплённый злобой Дилюк замахнулся мечом и выпустил на него своего огненного феникса, Кэйа дёрнулся в сторону, попытался закрыться руками, в глубине души понимая, что это никак его не спасёт. Но вместо жара он почувствовал холод и услышал непонятный шипящий звук, а открыв глаза с удивлением обнаружил перед собой стремительно тающую ледяную стену. В руке у Кэйи светился голубой глаз бога. Дилюк застыл, опустив меч и глядя на него с нечитаемым выражением лица. Альберих отступил на несколько шагов, силясь унять дрожь в теле. Он всё ещё не мог поверить в случившееся. — Уходи, — хриплым, чужим голосом сказал ему Дилюк. — Уходи и лучше не попадайся мне на глаза ради своего же блага. И Кэйа ушёл. Шёл дождь, а он медленно брёл, оставив позади место, которое за столько лет привык называть домом. Рыцарь не думал, куда идёт, ноги сами привели его к городским воротам Мондштадта. Кэйа медленно брёл по дождливым пустым улицам, не чувствуя ни холода, ни усталости. Несколько раз он подскальзывался и падал, кажется, даже поранился, но сейчас это не имело значения. Вскорости он добрался до площади перед собором Барбатоса, и тут силы покинули Кэйю — он едва не рухнул на мокрую мостовую. Что ему делать теперь? Куда идти? В собор, попросить монахинь приютить хотя бы на время? Он поднял глаза на статую Анемо Архонта, что слепыми глазами смотрела вдаль, но та, естественно, осталась безмолвна. Даже если бы Кэйа вздумал помолиться архонтам, вряд ли бы те услышали просьбу грешника из разрушенного королевства. Он покинул площадь и двинулся вниз по лестнице — всё-таки, в Мондштадте был ещё один человек, к которому Кэйа мог пойти. Удивительно, но Джинн в тот вечер осталась в здании ордена надолго — наверняка опять взяла дополнительную работу, подумал тогда Кэйа. Увидев изранненного и мокрого Альбериха на пороге кабинета, девушка тотчас бросилась к нему. — Кэйа, что с тобой? — голос Джинн был полон такого искреннего беспокойства, что у Альбериха против воли навернулись слёзы на глаза. — Дилюк, — прошептал он. — Дилюк выгнал тебя? — Н-нет, мы поссорились. Подрались. И я ушёл. — Ох, Кэйа, — растеряно произнесла она, и тут же торопливо добавила, — садись скорее сюда, тебя нужно высушить и вылечить. Кэйа уселся на предложенный ему стул и прикрыл глаза, чувствуя, как энергия анемо проходит сквозь него. Мягкий и нежный одуванчиковый бриз принёс покой и умиротворение, но ненадолго. Закончив с его ранами, Джинн присела рядом и тихо спросила: — Что у вас всё-таки случилось? Кэйа молчал. — Прости. Ты вовсе не обязан отвечать, но если что, я всегда готова выслушать. — Лучше бы он убил меня, — прошептал Кэйа, чувствуя, что не может сдержать слёзы. — Разве кто-то вроде меня достоин жизни? Почему я продолжаю жить и дышать, ради чего? Джинн поднялась со стула и заключила рыдающего Альбериха в объятия. — В том, что случилось, нет твоей вины. Я не знаю всех обстоятельств гибели мастера Крепуса, но ты не должен винить в этом себя. — Джинн, спасибо тебе, — пробормотал Кэйа. Он не мог ей объяснить, что дело не только в смерти мастера Крепуса. Не мог допустить того, чтобы от него отвернулся ещё один близкий человек. Архонты знает сколько времени они просидели в объятиях. Джинн иногда гладила Кэйю по спине и волосам, шептала что-то успокаивающее, а тот тихо рыдал, не сдерживаясь. Лишь почувствов, что отчаяние слегка притупилось, сменившись усталостью, Кэйа отстранился от Джинн и сказал: — Уже поздно. Тебе пора домой. — Я не могу оставить тебя одного в таком состоянии. Кэйа покачал головой. — Не переживай обо мне, — с горькой улыбкой сказал он. — Ты устала, тебе нужен отдых. Я справлюсь. Всё будет хорошо. Не думаю, что кто-то расстроится, если я проведу ночь здесь. А завтра поговорю с магистром, попрошу дать мне жильё в казармах. — Ты точно решил, что не вернёшься? Кэйа покачал головой: — Дилюк вряд ли встретит меня с распростёртыми объятиями. С трудом, но всё-таки удалось уговорить Джинн вернуться домой и не волноваться, уверив, что за ночь с ним ничего не случится. Напоследок девушка неуверенно улыбнулась, но по ней было видно, что меньше переживать она не стала. Когда Джинн наконец ушла, Кэйа устало рухнул на диван, стоявший тут же, в кабинете, и забылся беспокойным сном. Но долго поспать ему не удалось — Альбериха мучали кошмары. Кэйе снился родина, пепел и чёрные развалины, гиблая земля, где ничего не росло, и мрак подземного королевства, снились чужие крики, страх и плач, снился огонь, медленно пожирающий всё, что было вокруг. Кэйа проснулся в холодном поту. С трудом уняв дрожь, он поплотнее укутался в одеяло, любезно оставленное Джинн. Кошмары не мучали его с тех пор, как он был ребёнком. Но тогда он всегда мог прибежать к Дилюку. Тот ворчал, но всё равно пускал Кэйю к себе в кровать, и в объятиях Дилюка он наконец-то избавлялся от кошмаров. Сейчас об этом можно было даже и не мечтать. Оставшееся время до утра Кэйа провёл в полудрёме. Теперь вместо кошмаров в голове всплывали все дни, что он провёл с Дилюком. Как они прятались в виноградниках от служанок, как бегали по побережью Сокола в поисках ракушек, как устраивали гонки на планерах, все их совместные тренировки и показы. Первая бутылка сидра, утащенная из погреба винокурни, первый неловкий поцелуй, когда они вместе встречали рассвет на крыше дома, тёплая улыбка Дилюка, его мягкие красные волосы, радостный смех, всё это теперь в прошлом. Дилюк больше никогда не будет гладить его по волосам, не будет смотреть в глаза и говорить, как рад тому, что их судьбы переплелись. Кэйа знал, что рано или поздно всё закончится, но всё равно ему было нестерпимо больно, и ни одна рана не могла сравниться с чувством пустоты и отчаяния, что поглотило его той ночью. Рассвет принёс Кэйей облегчение, но вместе с тем — ещё больше волнения. Дилюк... Как он сейчас? В порядке? И что он теперь будет делать? Расскажет ли магистру правду о Кэйе? Альберих ждал. Ждал презрения, ненависти тех, с кем он ещё недавно сражался рука об руку. Но ни в тот день, ни позже ничего не случилось — на него смотрели с грустью: потерял отца, рассорился с названным братом. А к полудню до Кэйи всё-таки дошло то, о чём говорил весь город — на рассвете Дилюк Рагнвиндр покинул город свободы. В следующий раз они встретились через три долгих года, и к тому времени оба стали совершенно другими людьми.