Этот день запомнится им навсегда

—Господин, вы уверены, что нас не заметят? —Тома, мы уже давно договорились на «ты». Вопрос управляющего клана Камисато был полностью проигнорирован. Аято продолжал мирно лежать на коленях у Томы, смотря куда-то в потолок крытой беседки. Но это не значит, что он ничего не слышал. Время далеко перевалило за 12 ночи, а потому глава клана был уверен, что столь поздняя встреча не повлечёт за собой лишних слухов. Да, молодые люди и так часто проводили время вместе, но настолько близко их никто никогда не видел. Да и не нужно. Свет фонарей тускло освещал дорожки к имению, в самом здании горел свет почти во всех комнатах, но такой тёплый, уютный… Ночь была приятно-летней, небо усыпано звёздами, в траве стрекотали сверчки. Но тоже как-то по-особенному приглушённо, ничуть не портя атмосферу. На улице ни души, кроме двух тайно влюблённых. Им было так хорошо просто находиться рядом, молча, без лишней болтовни. Рука Томы аккуратно перебирала мягкие, чуть растрёпанные голубые волосы господина, в то время как он нежно поглаживал свободную руку управляющего своими тонкими пальцами, проводя по каждой костяшке, каждому изгибу. Он нагло забирался кончиками под перчатку. Мондштадтец заметно смущался, подёргивая ладонью от столь уверенных скольжений чужой руки. Аято лишь усмехался. Ему было так хорошо рядом с молодым человеком, что сердце трепетало, словно ему 15. Как будто влюбился первый раз и совершенно наивно улетел на седьмое небо от счастья. Но рядом с таким, как Тома, нельзя было ощущать что-то, кроме солнечного тепла. Он буквально олицетворял это солнце. Яркий, смелый, тёплый, добрый Тома, греющий как в прямом смысле, так и что-то внутри. Необъяснимый прилив счастья обволакивал обоих каждый раз, когда влюбленные могли вот так уединиться. Мондштадтец легонько провёл костяшками по белоснежному лицу Камисато, обвел каждую родинку, а после, немного поколебавшись, принялся целовать. Щёки, родинки, лоб, уголки рта — везде, где губы молодого человека касались Аято, приятно покалывало. Тома всё ещё вёл себя неуверенно, что чётко читалось в его крайне осторожных действиях, но Камисато это наоборот нравилось. Такая нежность и непорочность не могли оставить трепещущее сердце впечатлительного господина не тронутым. А потому он лишь наслаждался. Молча наслаждался, выражая это лишь искренней улыбкой и внимательным взглядом, устремленным прямо в зелёные глаза молодого человека. Взгляд управляющего же бегал по стенам беседки, лишь изредка останавливаясь на выразительных глазах любимого господина. И тогда Аято брал инициативу в свои руки: он притягивал вытянутое лицо мондштадтца к себе и целовал уже в губы. Долго, влюблённо, страстно. И, несмотря на неуверенность, Тома не мог устоять. Сейчас он совершенно не уступал в умениях целоваться, хотя раньше его попытки выглядели забавно. Всё это прельщало Камисато, будоражило приятное самодовольство. Неизвестно, сколько времени прошло. В голове смешались все мысли о быте, времени, окружающих, что всё таки могли случайно оказаться рядом в такой интимный момент. Обоих не волновало уже ничто, кроме друг друга. Но хорошего понемногу, а потому глава клана был вынужден отстраниться, неторопливо, стараясь растянуть момент максимально. Разочарованный вздох Томы оказался слишком громким, из-за чего он от неожиданности закрыл рот рукой. Аято еле слышно усмехнулся. Молодой человек повернул голову в сторону груди мондштадтца, провёл подушечками пальцев по сильной груди, а после и вовсе спустился к ляжке, ничуть не смущаясь поглаживал и сжимал, ласково и нежно. Пульс бедного управляющего, казалось, уже превышал все нормы, но он лишь внимательно наблюдал, не смея прерывать господина. —Если бы я сделал тебе предложение, ты бы согласился обручиться со мной? После долгого молчания Аято всё же решил начать первым. На лице Томы сразу было видно несколько эмоций: изумление, шок и абсолютное замешательство. Он тут же перестал перебирать пряди Аято. Даже сверчки в траве умолкли. А может оба просто перестали обращать на них внимание. Рука мондштадтца крепко сжала красную куртку, а глаза снова забегали по беседке. При бледном освещении особо не видно, но Тома чувствовал, как его щёки становятся пунцовыми, буквально загораются. Камисато по-прежнему поглаживал ногу управляющего, как будто прошлых слов вообще не существовало. Но на самом деле он переживал, как никогда. Его вопрос был серьёзен, а ожидание ответа в тишине давило и заставляло нервно глотать слюну. Но этих эмоций не было видно, в этот раз уже не из-за освещения. Просто глава такой человек: сдержанный, терпеливый, спокойный.

***

—Шах и мат. Аято передвинул шахматную фигуру на доске, а после покачал головой, рассматривая управляющего, что сидел напротив. Его взгляд был устремлён куда-то в колени, да и вообще со стороны создавалось впечатление, что молодой человек сосредоточен вовсе не на игре. Какие-то более важные мысли заполнили голову, но он всё равно продолжал играть с господином. Всякий раз, когда Камисато расставлял фигуры на шахматную доску, как в первоначальный этап игры, Тома беспрекословно делал уверенные, но опрометчивые ходы. Это настораживало, ведь управляющий отлично играл, иногда даже поражая своей сообразительностью. — Пятый проигрыш подряд. Должно быть, случилось действительно что-то серьёзное. Тома? Последнее «Тома» звучало так нежно и обеспокоенно, что мондштадтец вздрогнул и тут же поднял глаза. Брови Аято были приподняты вверх, а взгляд ласково изучал потерянное лицо молодого человека. Его щёки вновь вспыхнули, а сам управляющий замешкался, крепко сжимая ткань штанов. Он не знал, что ответить. А может, и просто не мог. Что-то среднее между этими двумя чувствами, но одно он знал точно: это связано с последним вопросом главы клана в ночную беседу. Мондштадтец настолько глубоко задумался, что так и не уснул, по возвращению в комнату. А сейчас раздумья вперемешку с сонливостью вызывали у наблюдающего Аято озабоченность. У его Аято. От одной мысли, что они любовники, делалось неописуемо хорошо, хотя даже у себя в мыслях Тома всё ещё стеснялся произносить нечто подобное. Но с другой стороны, он прекрасно понимал, что глава навеки пленён этим хозяйственным молодым человеком, просто потому что он есть в его жизни, а не за какие-то заслуги. И это тоже грело душу. Просто то, что они искренни друг с другом грело душу. Даже скрываясь от лишних глаз, даже боясь быть опозоренными этими лишними глазами, это была самая лучшая тайна из всех, которую обоим нравилось скрывать во имя своего блага. Аято всё ещё ожидал ответа, подперев рукой щёку и пытливо высматривая, что же могло стать причиной резкой смены настроения. —Я готов… Поговорить об этом вечером, на закате, за пределами дома. Мондштадтец кивнул головой в сторону мимо ходящей прислуги, что явно были бы не против потешиться интересными разговорами между своим господином и управляющим. Но оба не могли этого допустить, а потому Камисато лишь вздохнул, как бы показав, что «ничего не поделаешь», но после согласился на предложение. Молодые люди принялись за новую партию.

***

Вечерние лучи солнца приятно согревали кожу, лицо, да и вообще приятно освещали местность. Тома прогуливался вдоль большой стены-забора, что надёжно скрывала имение за собой. Трава шуршала под ногами, иногда гнулась от слабых порывов ветра, окрашивалась под действием солнца то в рыжий, то в красный, то в розовый… Всё это вызывало такое спокойствие, что управляющий даже думал, что успокоился, отпустил грузные мысли. Как же наивно это было. Стоило главе клана попасть в поле зрения, как сердце бешено заколотилось, глаза судорожно забегали по сторонам, в груди что-то зашевелилось. Было волнительно аж до тошноты. Но как же прекрасен облик господина, что медленными шагами приближался. Тома отвернулся, ведь скрывать смущение, наблюдая за Аято, стало просто невозможным. Он подошёл тихо, прижался своей грудью к спине, уложил руки на острые плечи возлюбленного. И управляющий тяжело дышал, к горлу подступил ком, ведь предстящая тема совсем не простая. Хотя бы для него. —Госпо… Аято. Я действительно глубоко задумался над последними словами прошлой ночи и, наверное, готов вынести вердикт… Я согласился бы на предложение обручиться. Тома так и не обернулся и даже прикрыл глаза, дабы набраться уверенности вообще заговорить об этом. Но его рука совершенно противоречила состоянию. Она без стеснения изучала руку главы, скользила по нежной коже, теребила края перчатки, что после немного сползла. Камисато был изумлен, ведь не думал, что эти слова вызовут столько раздумий и решений, которые Тома явно осмысливал не пять минут. И Аято даже не стал язвительно шутить, что это были неосторожно брошенные слова. Ведь он и сам подсознательно ждал ответа, желал согласия, желал настоящего союза с человеком, которого полюбил больше жизни. —Я рад. После этой короткой, произнесённой в привычной ласковой манере, фразы последовал поцелуй в висок. Молодые люди вновь замолчали, ведь у любви нет потребности в лишних словах. Они просто наблюдали за красотой вечера, будучи убежденными, что находятся наедине, наслаждаются друг другом. Ночью Тома вновь долго не мог уснуть. Тяжёлый душевный груз мыслей улетучился. Душа ликовала от приятных мыслей, что, возможно, скоро влюбленные перейдут на новый этап отношений. Станут не просто любовниками, а семьёй. В какой-то мере это казалось странным, ведь брак двух мужчин дело редкое, но управляющий полностью доверился Аято, что по пути домой обещал, что организация праздника состоится успешно. Мондштадтец уткнулся носом в подушку, сжав её максимально, из-за нахлынувших очередной раз эмоций. Живот приятно тянуло, в нём будто летали бабочки. А потому Тома решил, что навестить сейчас Аято и снова всё обсудить было бы славно. На часах около двух ночи. Будучи убеждённым, что весь состав имения погружён в сон, молодой человек накинул на себя лишь хлопковый халат и тихо-тихо направился к заветной комнате. Дверь приоткрыта, из неё горит свет, раздаются знакомые голоса. Тома напрягся, что что-то случилось, но он застыл на месте, словно его парализовало. —Аяка,я должен тебе сообщить о кое чём.. Важном. Очень важном. —Я внимательно слушаю тебя, брат. Голос девушки звучал мелодично, протяжно и осторожно. Мондштадтец же навострил уши, хотя прекрасно понимал, что поступает некрасиво. Но ведь его никто не видит, а потому он лишь отошёл чуть ближе к стене. —Мы с Томой собираемся обручиться. А потому, я собираюсь в скором времени найти священника, что согласится скрепить наши узы в небольшом храме. Я хотел бы, чтобы ты присутствовала,ведь мы семья. Аяка охнула от неожиданности, в то время как Аято чуть слышно дышал, приводя в чувства туманную голову, что так сильно переживала из-за возможной реакции сестры. Его тонкие пальцы рук судорожно перебирали друг друга, а сам Камисато старший смотрел куда-то в пол. Девушка неспешно привстала с диванчика и подошла почти вплотную. Её маленькая ручка аккуратно погладила голову, а второй рукой она разжала крепкий замок из ладоней братца. —Если ты будешь счастлив в этом союзе, то и я рада за вас. Тома замечательный человек, а вместе вы огромная гармония спокойствия и поддержки. Глаза Аято широко распахнулись, наконец-то оторвавшись от скучного пола. Камисато младшая лучезарно улыбалась, искренне и беззаботно. Господин не смог сдержаться, чтобы не обнять сестру так крепко, как только мог. Половину разговора стоящий за дверью Тома мог лишь слышать, а потому в голове рисовались произвольные картины происходящего. Молчание Аяки вообще напугало до чёртиков, ведь в воздухе повисла такая необъяснимо-тяжёлая атмосфера, что его не хватало даже для одного вдоха. Щёки бедного мондштадтца то алели, то покалывали, то пунцовый оттенок и вовсе доходил до ушей, словно обжигая. Перед глазами управляющего мелькали картины первого знакомства три года назад, его неловкого признания в любви, первого поцелуя… Руки непроизвольно сжимались в кулаки, но после окончательного вердикта Аяки, молодой человек не смог сдержать пару слезинок. Больше ему делать возле двери нечего, а потому Тома направился обратно к себе.

***

На часах 11:30, Тома практически опаздывал на собственную свадьбу. Как же глупо было перепутать время! Ведь он целых две недели обдумывал, во сколько нужно будет встать, чтобы успеть спокойно переодеться, привести себя в порядок и дойти до храма. А сейчас он наспех умылся, с горем пополам прилично уложил волосы и, наконец-то, принялся надевать белоснежный костюм, что шился для такого особого случая по особому заказу возлюбленного. Шёлк от верхнего кимоно приятно скользил по коже, а брюки отлично подчеркивали все изгибы нижней части тела. В общем, костюм сел идеально, мондштадтцу самому не верилось, что это он стоит перед зеркалом, такой нарядный, счастливый. Самый счастливый на свете. Управляющий быстро схватил всё нужное и выбежал из дома. —Еле успел! Эмоции так и вырвались наружу. На часах уже 12:00. Церемония через 15 минут, этого вполне должно хватить, чтобы успеть быстрым шагом дойти до пункта назначения. Вокруг приятно пели птицы, безоблачное небо просто радовало глаз, сочно-зелёная трава скрывала некоторых лесных зверьков, что резвились на полянках и лужайках. Тома не мог не умиляться природе, что так особенно радовала в значимый день. Ещё мгновение, и вот, молодой человек стоит прямо перед дверью. Он немного колеблется, но куда уже, опаздывать никак нельзя. До церемонии 3 минуты. Дверь отворяется, а на её скрип оборачиваются Камисато и, собственно, сам священник. С улыбкой до ушей, мондштадтец подходит ближе к ожидающим, что так же приветливо его встречают. И вот, Тома протягивает Аято алую розу, что перемотана красивой лентой. Но больше его поразил не столь заморский цветок, сколько свежая веточка кипариса, чей приятный запах ощущался даже на расстоянии. Тома запомнил, как трепетно его возлюбленный относился к растениям с символикой. А потому кипарис, как символ долголетия и жизни, отличное растение, что Аято глубоко любил. Его лицо нужно было видеть. Искреннее, словно детское, восхищение, красные щёки и пара капель слёз, что едва не покатились по щекам. В ответ на это управляющий сплёл свободную руку главы со своей в крепкий замок. Началась речь священника, что произносил типичные для свадеб фразы, но они так приятно били по ушам своей важностью и официальностью. Аяка, что стояла рядом, была крайне счастлива за молодых людей, что было видно по покатившимся слезам, широкой улыбке, приветливому выражению лица. Тома и Аято наконец обменялись кольцами, а после поцеловались. Так нежно и влюблённо, легко и без лишних пошлостей, что выглядело не иначе как прекрасно и светло. Этот день запомнится им навсегда: «свадьба» произошла тихо, в приватной обстановке, где были лишь священник, дорогая Аяка и два влюблённых человека, что готовы нестись друг за другом хоть на край света.