Когти

      Римус отчаянно зажимал собственный рот руками и загнанно дышал сквозь плотно сомкнутые пальцы. От ощущения кожи на губах начинало тошнить всё сильнее.       Люпин оторвал ладони от лица и вцепился в простынь, совершенно растерянно глядя на своё собственное тело. Всё будто плыло из стороны в сторону, задернутое мутной масляной плёнкой. И на этой пленке, поверх всего реального мира, явственно выступал ОН. Непривычный, почти до обиды серьезный. Римус хотел найти объяснения тому, что Сириус не улыбался — и не мог; мысли расползались и растекались кляксами, стоило ему только попытаться ухватить хоть одну из них. Оставалось только мотать головой из стороны в сторону и надеяться, что видение скоро пройдёт. Очень-очень скоро. Вот прямо сейчас!       Лунатик жмурится и переворачивается лицом в подушку, но Сириус пробирается под сжатые веки — бесцеремонно влезает внутрь головы через глазницы, и устраивается поудобнее в сознании. Он всё ещё выглядит хмурым в фантазиях бедного Римуса, когда медленно прижимается сзади губами к его шее, и шепчет что-то на давно забытых языках про каждый из шрамов, что может найти, не оттягивая ворота чужого свитера.       Люпин четко чувствует, как по щеке течёт слеза — то ли от усердия, с которым он сжимает веки, то ли от осознания, что настоящий Сириус в древних языках ничерта не понимает. Римус пугается своей же реакции так сильно, что даже не имеет сил стереть эту мокрую дорожку с лица, и та беззастенчиво впитывается в наволочку.       Ещё более четко Люпин чувствует, что с каждым чужим выдуманным тяжелым выдохом возбуждение становится только сильнее. Он сжимает ещё и челюсти, стараясь держать руки как можно дальше от тела. Он не знает что это, но в этом точно нет ничего хорошего. Это ведь даже не его желания.       Он ведь не может хотеть своего лучшего друга, он никогда не хотел, и не хочет — когда реальный Сириус находится в поле зрения, когда прижимается теплым боком, когда в очередной раз почти кричит в ухо подробности планов, даже когда залезает к Лунатику в постель после отбоя, чтобы злорадствующе пихнуть под ребра— Римус не чувствует ничего такого. Ничего, что заставляло бы его рыдать в подушку и задыхаться от чувства бешеного стыда и злости на самого себя. Нет. Настоящий Сириус — привычный, вызывающий только радость и фантомное чувство общих приключений чуть ниже копчика. Друг. Настоящий. Не тот, что приходит к Лунатику в фантазиях по ночам. Не тот, что бесцеремонно вгрызается в чужой рот тяжелыми поцелуями, не тот, что заставляет всё тело ломаться и ныть, не тот, от прикосновений которого Римусу хочется одновременно и кончить, и проблеваться. Настоящий Сириус не влез бы холодными руками под свитер, сильно, нарочно болезненно прощупывая ребра, хватая и сминая худые бока, переворачивая Римуса на спину — Лунатик открывает глаза, и не понимает, в какой момент в самом деле оказался лежащим на спине, ведь только что, кажется, утыкался лицом в подушку. А фантомный Блэк добирается пальцами куда-то до самых первых рёбер, и пускается в обратный путь, проскакивая мимо боков и живота, хватаясь за ремень.       Римус закрывает глаза, но даже так видит этот жесткий взгляд. Блэк потирает пряжку ремня боками больших пальцев, а потом наклоняется ближе и крепко хватает Люпина между ног. И тот хотел бы закричать — но не может; не дают цепкие холодные когти на горле. Пока ещё не сжимащие, но уже плотно лежащие под выступающим кадыком. Римус мечется между неразделимыми сейчас задачами: отнять когти от незащищенного горла и убрать-убрать-убрать чужую руку со стоящего, болезненно отзывающегося члена. Слабая рука дотягивается только до брюк, и воображаемый Блэк хищно скалится, мягко обхватывает его ладонь, на секунду переплетает пальцы, а потом с необъяснимым знанием укладывает руку Римуса ему же на ширинку. Надавливает, ведёт, управляет.       Люпину в первую очередь больно. Во вторую — мерзко. И только в третью — страшно — когти всё ещё сжимают шею, и он не может приподнять головы, посмотреть...       Друг наклоняется над ним, заглядывает в запрокинутое лицо, высматривает влажные глаза, и радужки у него самого темные-темные. Страшные. — Ну же, Луни, давай... — он будто шепчет в ухо, сильнее надавливая ладонью на всё ещё застегнутые брюки Люпина, и голос его — ненастоящий, скребущийся, шелестящий. И Римус, вместо того, чтобы кончить, распахивает глаза и мотает головой, стараясь при этом не шататься целиком, чтобы не усиливать ставшую в последнее время постоянной тошноту.       И видение исчезает. Исчезает так же быстро, как появилось. И он совсем ничего не может с этим сделать. Хотел бы, но не знает, что именно. И потому не делает ничего. Только переворачиваеся на бок, расстегивает наконец ширинку и ненавидит самого себя за слабость. Он плачет. Отчаянно плачет, и не может в этом состоянии ответить самому себе — из-за чего. Из-за липкого, холодящего затылок стыда за то, что он дрочит, думая о лучшем друге? Или от схватывающего живот спазмами осознания, что Сириус может найти его таким? Или от страха? Или от боли? Лунатик не может ответить. Только зажимает свободной рукой рот, чтобы не издавать лишних всхлипывающих звуков, и чувствует, как слезы стекают по проторенным дорожкам шрамов на лице.       Он уже почти согласен задыхаться под чужими когтями каждую ночь. И друзья с каждым днём всё менее весело и всё более обеспокоенно отмечают его покрасневшие глаза, исхудавшее лицо и дрожащие руки. И ему уже почти ничего не стоит сдаться, только бы Сириус ни за что на свете не узнал, что творится в соседней с ним кровати по ночам, под пологом заглушающего заклинания. Римус молит только об этом.