I'm Here

      Иметь брата-аутиста было... трудно, мягко говоря, особенно, когда ты тоже аутист, и ваши конфликтующие черты словно толкают друг друга на стену. Как, скажем, потребность Санса в тишине, хоть Папирус и был шаром постоянной, громкой энергии, или потребность Папируса в том, чтобы его тело двигалось и было занято, в то время как исполнительная дисфункция Санса заставляла его делать очень мало. Несмотря на это, они приносили друг другу больше пользы, чем вреда.       Папирус был поклонником свежевыстиранных простыней; это было одно из тех ощущений, которые он испытывал на своих костях — мягкое и теплое от полуработающей сушилки в гостинице. Ему нравилось жужжание пылесоса и запах мыла на мочалках, однако он не мог выносить ощущения воды на пальцах или стука посуды друг о друга. Санс понимал это. Пока Папирус стирал и протирал столы и прилавки, Санс мыл посуду и убирал её. После того, как всё было сделано, Санс читал Папирусу сказку на ночь. Это была рутина, которая работала на них.       Папирусу было трудно читать самому, потому что текст был слишком мал или мешала дислексия. Санс читал ему, обычно одну и ту же историю о пушистом зайчике, каждый вечер. Это спокаивало их обоих и успокаивало Папируса, который постоянно испытывал проблемы со сном, его разум был слишком занят, чтобы думать об отдыхе. После того, как рассказ был закончен, Санс вставал, мягко ударялся лбом об лоб брата в поцелуе скелета и ставил книгу обратно на книжную полку Папируса. Санс засыпал, как только его голова касалась подушки, но его брату требовалось гораздо больше времени, чтобы устать. Он часами обдумывал свои планы на завтра, планируя каждую деталь — каждую линию диалога, которую он произнесет, каждое действие, которое он сделает. Только когда его план будет завершен, он предастся изнеможению.       Что и привело к сегодняшнему дню.       Папирус почти не спал. Накануне Андайн упомянула ему, что завтра очень важный день для их тренировок. Скелет был в восторге, гудел от возбуждения всю дорогу домой. Он сказал об этом Сансу, как только вошел, обнаружив своего брата в середине процесса вытаскивания пирога с заварным кремом из духовки. Его руки радостно хлопали, запястья двигались вперед и назад так быстро, что Санс был удивлен, что он ещё не начал летать. Он широко ухмыльнулся, положил пирог с заварным кремом на плиту, стянул с маленьких рук прихватки и убрал их обратно в ящик. — Да? — спросил Санс, облокотившись на стойку и наблюдая, как его брат радостно напевает. — Ну и как? Думаешь, она пустит тебя в гвардию?       Папирус кивнул с такой силой, что казалось, у него вот-вот отвалится челюсть. — Возможно! — взвизгнул он. — Я знал, что в конце концов она впустит Великого Папируса в Королевскую гвардию! — он переминался с ноги на ногу. — Я так взволнован, Санс! — рассмеялся его брат, заметив, что он все еще не перестает хлопать в ладоши с тех пор, как вошел в дверь. — Почему бы тебе не рассказать мне об этом после обеда? — сказал он спокойно, но искренне радостно.       Санс разрезал пирог на шесть частей и положил один из ломтиков на тарелку брата — красно-синюю пластиковую штуку с наполовину очищенным лицом Человека-паука на лицевой поверхности. Папирус прекратил свою стимуляцию достаточно надолго, чтобы схватить две вилки из одного из кухонных ящиков и положить их на стол, который стоял сразу за входной дверью. Через несколько минут они уже сидели друг напротив друга, поглощая яичный пирог, а Папирус рассказывал о своем дне.       И вот теперь он здесь.       Папирус провел почти всю ночь, обдумывая, что он собирается сказать, и как он отреагирует, когда Андайн скажет ему, что он теперь Королевский Стражник. Поскольку его мозг работал со скоростью мили в минуту, он проспал чуть больше часа.       Он встал с постели пораньше, проглотил миску овсянки на завтрак и быстро написал записку для Санса, сообщив ему, что уйдет сегодня утром и вернется позже.       Однако, когда он вернулся позже, то был не в том приятном настроении, в каком ожидал. Вместо того, чтобы сообщить ему хорошие новости, на которые он надеялся, «важные новости» Андайн были не более чем еще одним уроком кулинарии. Она получила небольшой пучок специй от короля Асгора, и её переполняло от ожидания самой возможности использовать их в спагетти. Папирус старался не выказывать своего разочарования, но если и выказывал, то Андайн, казалось, этого не замечала.       Он ушел, чувствуя оцепенение и злость на себя. Он был достаточно туп, чтобы думать, что Андайн, наконец, впустит его в гвардию. Он не был достаточно хорош для этого, он не был достаточно хорош ни для чего. Ему хотелось плакать, и несколько слезинок сами собой скатились из глазниц.       Вернувшись домой, он глубоко вздохнул. Санса там не было. Его записка была заменена другой, в которой говорилось, что его брат тоже уехал, навещая горожан у Гриллби. Желудок Папируса скрутило. Он не испытывал ненависти к этому месту, но ему стало дурно. Он не мог этого вынести.       Папирус покачал головой, стараясь выровнять дыхание. Ему нужно было отвлечься, поэтому он направился на кухню, вскипятил большую кастрюлю воды и схватил маленькую связку помидоров из ящика холодильника. Наконец, ему нужна была лапша. Папирус поднял руку и открыл шкафчик над головой в поисках спагетти. Он ничего не видел. Приподняв бровь, Папирус вытащил табурет, который его брат держал на кухне, и встал на него, оглядываясь в шкафу с лапшой в поисках того, что искал. Он все еще не мог найти его и начал паниковать, его грудь сжималась.       Потом начались лихорадочные поиски лапши. Папирус открыл все шкафы и ящики, но ничего не нашел. У них даже не было контейнера с остатками еды. Скелет начал дышать тяжелее, его грудь быстро поднималась и опускалась, слезы начали набухать у основания глаз. Он чувствовал, что соскальзывает в пропасть. — Нет... — Папирус заговорил, гораздо громче шепота, сам с собой, в отчаянии. — Нет, нет, нет, нет... — он почувствовал, как по его щекам потекли слезы.       Ему хотелось закричать, швырнуть что-нибудь, почувствовать боль в костях. Не успел он опомниться, как обнаружил, что прислонился спиной к стене гостиной, шагая туда и находя утешение в жесткой структуре полосатых стен. Он присел на корточки, прижав колени к груди, красные перчатки были брошены по дороге. Он поднял руку, сжав выставленные фаланги в кулак, и быстро опустил её на бедро, громко стукнув костью о кость. Он не мог остановиться. Он опускал его снова и снова, не тратя времени даже на то, чтобы дышать между ударами. Теперь он всхлипывал, оранжевые слезы густо текли по его скулам. Когда место стало слишком болезненным, чтобы он мог продолжать бить, он начал царапать свой череп, в панике царапая голову кончиками пальцев. Он закричал, громко и пронзительно, и от этого крика у него сразу же заболело горло.       Казалось, прошли часы, прежде чем Санс вернулся домой, но прошло всего пятнадцать минут. Его брат широко раскрыл глаза и уронил на землю многоразовую сумку с продуктами, которую держал в руках, как только заметил Папируса у стены. Он бросился к брату, нервно трясущимися руками наблюдая, как тот дрожит и плачет у него на глазах. Сколько бы раз он ни помогал брату в подобных ситуациях, он все равно не мог перестать нервничать. — Папс, привет, — начал он, стараясь говорить спокойно и тихо, хоть его не услышали из-за громких рыданий Папируса. — Это я, брат, это Санс. Я здесь, — успокаивал он, держась на расстоянии.       Папирус не любил, когда к нему прикасались, когда у него случался срыв. С самого детства он говорил, что это заставляет его чувствовать себя в ловушке и не может пошевелиться. Это только ухудшило. Санс, с другой стороны, нуждался в прикосновении, когда боролся. Это заставило его почувствовать себя приземленным и напомнило ему, что он настоящий и не одинок.       Он стоял на коленях, в футе от Папируса, с раскрытыми ладонями на коленях, показывая, что не представляет угрозы. — Не мог бы ты рассказать мне, что произошло?       Папирус не поднимал головы. — А я нет. Она этого не сделала. Я подошел к этой штуке, и она не п-происходила. — воскликнул он. — И... и я пытался сделать это, но у нас ничего не было, и я не могу этого сделать, все пропало. Все это исчезло. Все это исчезло. Больше ничего нет. Все это исчезло.       Санс наблюдал, приоткрыв рот, как Папирус начал сильнее впиваться пальцами в свой череп. Он поднял руку, сжал её в кулак и ударил себя по тому месту, где только что царапался. Санс ахнул, почти беззвучно. Он знал, что Папирус не мог контролировать свои действия прямо сейчас, и что он действовал из-за сильных эмоций, но это не облегчало ему просто сидеть и наблюдать. — Эй, эй, Папс, ты в порядке . Все будет хорошо. — он ворковал, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. Ему ничего не оставалось делать, как ждать, пока брат устанет. — Я буду рядом с тобой, хорошо? Я не уйду. С голенью все в порядке. — он мягко улыбнулся.       Папирус не обратил внимания на его каламбур, предпочитая заикаться и бормотать, казалось бы, случайные предложения и фразы, его рыдания все еще были громкими и пронзительными. Он перестал царапаться и бить себя, и через некоторое время его руки упали по бокам, но голова осталась опущенной. Санс осторожно переместился со своего места перед ним и сел рядом с Папирусом, прижавшись спиной к стене гостиной, все еще примерно в футе от него, не касаясь. Прошло еще десять минут, пока крики Папируса не превратились в тихие прерывистые вздохи и похожие на икоту звуки, и еще пятнадцать, пока он не остановился полностью. Санс не спускал с него глаз все это время, позволяя ему заниматься своими делами. Наконец, когда дрожь и хриплое дыхание прекратились, Папирус устало наклонился к брату, уронив голову на колени Санса.       Санс знал, что теперь он может прикоснуться к нему, и медленно положил свою маленькую руку поверх черепа брата. Он издавал тихие успокаивающие звуки, пока его пальцы осторожно гладили шею Папируса и спускались вниз по руке, сохраняя свой голос мягким, а прикосновения — легкими. Он услышал, как Папирус открывает и закрывает рот, пытаясь найти слова, которые придут к нему только через несколько часов. — Эй, Папс, всё в порядке. Ты прав. Тебе не нужно говорить прямо сейчас, если это слишком много. — Санс заговорил тихо.       Его крошечные пальчики нежно массировали плечо брата. Санс заметил, что он даже не успел переодеться. Он поможет ему переодеться через несколько минут, когда Папирус снова сможет стоять.       Несколько мгновений длились чуть меньше часа, когда Папирус смог неуверенно поднять голову с колен брата. Санс осторожно спустил руку с плеча Папируса на спину, внимательно наблюдая за происходящим. — Хочешь пойти в свою комнату? — спросил он, держа руку неподвижно, чтобы не отвлекать Папируса от его вопроса.       Более высокий скелет в конце концов прерывисто кивнул, его челюсть дрожала. Санс стоял, стараясь оставаться на связи с братом как можно дольше, пока ему не пришлось отпустить его. Он жестом велел Папирусу идти впереди, но вместо этого обнаружил костлявую руку, вцепившуюся в его собственную, и брата, вцепившегося в него. Санс нисколько не возражал и осторожно провел его в спальню Папируса, усадив более высокого скелета на кровать. Папирус сидел, его глаза остекленели, а тело раскачивалось взад-вперед, как будто он был пьян или контужен. Санс открыл шкаф и вытащил пару боксеров и пижамную рубашку большого размера, чтобы Папирус мог надеть её.       Штаны были слишком неудобными, так как Папирус ненавидел ощущение прикосновения предметов к его ногам в обычный день. Ткань, задевающая его лодыжки, сейчас была бы уже верхом его терпения. Санс подпрыгнул от осознания, положив одежду на колени брата, убедившись, что тот слушает, и мягко велел ему переодеться. Он выбежал в гостиную и принялся обыскивать комнату, прежде чем нашел упавшую пару перчаток. Он поднял их и помчался так быстро, как только позволяли его маленькие ножки, обратно к Папирусу.       Санс обнаружил его стоящим перед кроватью, казалось бы потерянным, но теперь одетым в боксеры, которые дал ему Санс, с обнаженными ребрами и прижимающим рубашку к груди. Старший подошел к брату, взял рубашку из его рук и положил на стол Папируса. — Нужна помощь? — спросил он, указывая на пижамную рубашку, все еще лежащую на кровати. Папирус молча кивнул, снова сел и вытянул руки, позволяя Сансу помочь ему надеть его. — Хочешь вернуться? — он заговорил, передавая Папирусу перчатки.       Папирус надел их все так же медленно и покачал головой.       Санс кивнул в сторону брата, обошел его и подошел к кровати гоночной машины, похлопав по месту рядом с собой. Папирус, все еще ошеломленный, получил сообщение, лег рядом с Сансом и свернулся в клубок. — Хочешь одеяла? — спросил Санс, натягивая простыню под их телами. — Жарко, — ответил Папирус, уткнувшись лицом в руки и подтянув ноги к груди.       Он выглядел холодным, но Санс не стал с ним спорить. Это только ухудшит ситуацию. Поэтому вместо этого он лег лицом к другому, положил руку на плечо Папируса, нежно погладил большим пальцем набалдашник костей и начал напевать. Мелодия была мягкой, но отчетливой и знакомой. Это было что-то, что юный Санс напевал, когда его младший брат был беспокойным или расстроенным, что-то, что мгновенно накрывало душу Папируса одеялом спокойствия. Санс наблюдал, как тот закрыл глаза, уткнулся носом в подушку и расслабился.       Через несколько часов Папирус проснется, и все будет так, как будто ничего не случилось, он, вероятно, даже не вспомнит о том, что произошло. Он скажет Сансу встать — перестать быть таким лентяем — и поможет ему с ужином. Они оба притворятся, что на кухне нет беспорядка, и Санс не скажет ни слова, потому что не хочет, чтобы Папирус когда-нибудь смутился или устыдился своих эмоций. Они будут работать вместе, чтобы убрать, и Санс попросит Папируса нарезать овощи, пока он разогревает масло на сковороде. Они будут сидеть на диване и смотреть повтор «Кулинарии с шеф-поваром-убийцей», жуя большую миску жареного мяса. Папирус будет критиковать Санса за то, что он поливает еду кетчупом ровно четыре раза, и Санс проигнорирует его, пожимая плечами и проливая его на тарелку, когда он откусит еще один кусочек.       Прямо сейчас Санс наблюдает за спящим братом, нежно прижимаясь лбом к лбу Папируса, слушая тихий свист дыхания, вырывающегося из-под его зубов.