Его лицо, мои слёзы, твои объятия

Жан открывает глаза, и видит море. Теплое, дружелюбно-синее, шуршащее волнами о песок, в который Жан обнаруживает себя закопанным, по крайней мере до стоп. Теплый песок, переливаясь с тихим шелестом, нежно обволакивал уставшие ноги ветерана. Жан подставляет свое лицо соленому морскому ветру, и закрывает глаза, ощущая как ласкает его страшно-измученное мыслями лицо Солнышко, оставляя теплый след на каждой морщинке, совершенно внезапной для юного возраста Кирштайна. — Как ты? - вдруг раздается вопрос откуда-то сбоку. Жан поднимает лицо, закрывая глаза от солнца ладонью, и видит Его. — Марко..? Марко стоит вполоборота, смотря на Жана, но его поза явно показывает, что минуту назад Марко смотрел в море, думая, что же там за ним, за бесконечной сине-соленой водной гладью. — Все хорошо? - снова уточняет Марко, игнорируя замешательство Жана. А Жан даже не знает что ответить. Он сам-то еще жив? Или это его предсмертное видение, после которого он наконец упадет в вечное забвение, и никогда не вспомнит никого и ничего? — Д-да... - наконец тихо, охрипшим от тяжелых мыслей голосом, произносит Кирштайн. — Я рад, - Марко лучезарно улыбается, так, как умеет только он, и веснушки на его лице живо двигаются в ответ, формируя новые узоры на смуглой коже. — Мы добрались до моря? — Как видишь, да, - хрипит Жан, и когда Марко садится рядом, поджимая свои длинные ноги, Жан сразу хватает его руку в свою. Даже если это все - неправда, ему слишком хотелось в последний раз прикоснуться к Бодту, прежде чем он снова сгинет в его воспоминаниях. — Тебе нравится? — Очень. Жан глядит на парня, и вдруг явно осознает, что между ними разница в возрасте давно перевалила за один незаметный год, и Марко все еще удивительно молод, в отличие от Жана, которому уже пошел третий десяток, а он почти выглядит на сорок. Война его не пощадила. Марко одет в кадетскую форму. Ну да. Верно, думает Жан, он же так и остался - вечный кадет. Может ему с этим даже повезло - Бодт не знает, что воевали они все это время не против безмозглых существ, а против намеренно истребляющего их человечества. Другого, жестокого к населению Парадиза человечества. — Ты изменился, - шепчет Марко, и Жан обнаруживает, как близко друг к другу они сидят. Его нос почти касается носа Марко. Словно еще секунда, и нежная, теплая веснушка с кожи Марко вот-вот спрыгнет с его красивого юношеского личика, и украсит лицо Кирштайна. Но этого не происходит. — А вот ты - нисколько, - Жан улыбается, и чувствует, как ему все это время не хватало Марко рядом. Все эти годы он жил подпитываемый воспоминаниями, сухими и почти потерянными за всеми теми событиями словами Марко. Кирштайн вдруг тянется, взбивая песок под собой в еще более непонятные формы, чем они были до него, и крепко обнимает Марко, прижимая к себе. Он всхлипывает, и утыкается носом в кожу форменной куртки кадетского корпуса. Жан плачет и не стесняется этого, потому что знает, что Марко - не тот кто осудит его за слабость. И потому что он очень устал сдерживать свои эмоции перед другими в разведотряде. Вот где его бы точно осудили за горячие горькие слезы по лучшему другу. — Это все из-за тебя, ты знаешь? - всхлипывает Жан, горько усмехаясь, и Марко обнимает его в ответ, нежно поглаживая по спине. Он ничего не отвечает, но Жан и не требует ответа. — Я из-за тебя здесь. Я мог бы служить в военной полиции, как и хотел, жить в мире, и вдалеке от сложных суицидальных планов. Но вот я - здесь. В разведотряде. Вместо тебя. — Ты не должен был... — Я так захотел. Это уже мое дело, теперь-то. Марко тяжело молчит, и, Жан уверен, приподнимает брови, сводя их на лбу в жалобном выражении лица. Бодт крепко сжимает руки на ткани кофты новой формы разведотряда, и сам падает лбом на дрожащее от плача плечо Жана. — Прости меня, Жан, - говорит Марко, и тихо дышит, не желая отстраняться от друга, который впервые, кажется, за пару лет, освобождает эмоции не сжимая между рук собственную голову, разрываемую тревогой, а плачет, по-настоящему и искренне. Шум моря теряется на фоне, соленый запах мокрого песка бьет в забитый от плача нос, и Жан шмыгает, громко и почти неприлично, но Марко это не волнует - ему важнее эмоциональное состояние Кирштайна, поэтому он трётся лбом о сгиб шеи Жана, и взъерошивает рукой его отросшие и немного влажные волосы. Песок больше не греет, но он достаточно мягкий, чтобы никуда с него не слезать. — Марко? - спрашивает севшим голосом Жан, когда последний поднимает голову с его плеча, и вдруг наклоняется совсем близко к нему, прижимаясь носом к его носу. Марко не отвечает но слегка подается вперед, накрывая теплыми сухими губами чужие мокрые от слез. Жан закрывает глаза, позволяя этому поцелую захватить его, унести в те мечты, где между ними с Марко нет этой разницы в несколько тяжелых лет, где нет империи Марли, и уничтожить всех титанов оказалось проще, чем могло бы показаться. Когда Жан открывает глаза, он готов разрыдаться снова, потому что вместо моря он видит потолок своей комнаты, а вместо Марко над ним нависает Армин, обеспокоенно глядя на Жана своими глубокими, и такими же замученными, как у самого Кирштайна, глазами цвета древесной коры. — Ты плачешь, - шепчет ему Армин, и в доказательство вытирает слезы с мокрой щеки. У Жана нет сил ответить ему, он только начинает плакать сильнее, потому что ему снился Марко, молодой и все-таки не познавший всего ужаса окружающей их реальности, Марко, которого Жан потерял и отчаянно желал вернуть все это время. Армин не знает, что снилось Жану, но знает, что Кирштайн ему доверяет, позволяя себе расплакаться при нем. Арлерт крепко обнимает Жана, прижимая к себе и позволяя ему безутешно выть в свою крепкую и горячую грудь. Армин рад только одному - Жан не зажимается при нем, не закрывает голову от внешнего мира и не жмурится болезненно, отрывая себя от реальности только чтобы отдышаться, и начать снова функционировать. Жан правда плачет впервые за слишком долгое время, и Армин приглаживает его растрепавшиеся волосы, и чмокает в макушку, прижимаясь к Кирштайну крепче, чтобы он мог почувствовать, что Армин правда не против того, что он плачет по чему бы то ни было, и доверяет ему эту хрупкую часть себя, оставшуюся еще от пятнадцатилетнего Жана, который не был готов ко всему этому дерьму за стенами Троста. Когда на улице уже достаточно светло, и день входит в свои права, Жан просыпается снова. Он почти не помнит что было ночью, но не ощущает рядом уже ставшего привычным тепла, от чего вдруг зажимается. Сегодня же никуда не надо, если подумать. Он же может позволить себе немного времени наедине со своими мыслями, закутавшись в жаркое одеяло, слегка просевшее в местах, где Жан часто давил на него коленками. Он отворачивается к стене, оглядывая мятую подушку рядом, и берет её в руки, крепко прижимая к груди. Это не помогает, но он делает вид, что ему становится лучше. Шорох за спиной почти не заметен, потому что они солдаты, наученные жизненным опытом, и теперь почти всегда передвигающиеся бесшумно, только вот они оба — солдаты, и Кирштайн всегда умел отличать бесшумные шаги своих товарищей. Невольно, Жан сжимается в комок, крепче стискивая в руках подушку, и этим выдает себя, негласно позволяя Армину заговорить. — Уже не спишь? - совершенно очевидный вопрос, и Жан понимает, что ему не обязательно отвечать. — Ты долго спал. У тебя была тяжелая ночь. — Да, - подтверждает Кирштайн, и вспоминает, что просыпался посреди ночи, вспоминает что Армин был рядом. И вспоминает, как он Армину за это благодарен, а ведь тот до сих пор не задал ни одного наводящего вопроса. Кто угодно уже бы извелся, но Арлерт как никто другой знал, что Жан в конце концов как и ночью сломается, и сам скажет, надо только дать ему время самому прожить через это. — Это был Марко… А Армину и не нужно лишних слов, чтобы понять, о чем речь. — Марко? — Хотя я не уверен. Лица… Боже, Армин я не помню его лица. У него его не было. Может и не- Блять… Армин залезает обратно на кровать, и осторожно ложится рядом с Жаном, устанавливая зрительный контакт, но не влезая в его пространство, ограниченное комком из одеяла и прижатой к груди подушки. Жан нервно дожит, пальцами крепче стискивая подушку, и Армин смотрит на образовавшиеся складки, и осторожно вытягивает к Кирштайну руку, чтобы разжать напряженные пальцы, и переплести их со своими. Жан дышит загнанно, и словно снова пытается сдержать слёзы - может он уже устал плакать, за последние несколко часов. — Всё в порядке, хэй, - тихо шепчет Армин, гладя тыльную сторону ладони Жана, и мягко улыбается ему. — Не переживай об этом. Кто бы это ни был, он хотел стать для тебя Марко, и у него получилось. Жан вслипывает. Конечно ему не нужен был кто-то кто прикидывался, ему нужен был сам Бодт, но во снах по-любому так не бывает. Марко всё равно умер несколько лет назад, и ничего с этим сделать нельзя, только лишь бережно хранить память. — Главное, что ты сказал ему всё, что хотел, да? - продолжает успокаивать Арлерт, уже подвинувшись почти опасно близко. Пускай опасность грозила всё меньше, ведь Жан действительно потихоньку успокаивался, и вселенская тоска и болезненная грусть в кофейных глазах сменялась безразличием, со слабой примесью нежности. Армина он любил именно за это - за умение подходить к каждому индивидуально, и никогда не давить на больное, только медленно обезболивать. — И тебе стало легче. Теперь Марко знает то, что ты думал всё это время. — Ну да, - наконец снова подает голос Кирштайн, и откладывает подушку, чтобы притянуть к себе Армина, и уткнуться носом ему в макушку. Ему не нужно говорить слова благодарности, за то что Армин снова вытаскивает его из беспросветных пучин сознания, потому что Арлерт умный и сам всё понимает. Его лучшая благодарность - видеть как тьма в глазах Жана сменяется осознанностью, или, ну, хоть чем-то светлым. И они могут пролежать так бесконечно, правда, успокаивая друг друга, и обещая, что вот сейчас обязательно встанут, и сделают хоть что-нибудь чтобы день не прошел зря. Но день не проходит всё равно - они ведь здесь, рядом, восстанавливают силы. Это полезно.