Топь

Антон шел по парку, сминая подошвами кроссовок одуванчики — вес в рюкзаке заочно поднимал настроение, обнадеживая горьким травянистым запахом, бутылка во внутреннем кармане куртки постукивала, ударяясь о банку спрайта прожженным боком, точно отбивая ритм победоносного марша — торжество зависимости. Хотелось уже начать таинство единения с природой, а не искать подходящее место — как назло везде попадались люди. Фольга в джинсах, зубочистка, пара сигарет и зажигалка — что еще нужно для счастья сегодня? Поваленное дерево мелькнуло засохшими ветками, привлекая внимание — перепрыгивая через узкую канаву и несколько луж, Антон направился к нему, нетерпеливо перебирая пальцами черное кольцо — с каждой секундой этот день переставал казаться отвратительным. Усевшись на рюкзак, он отточенными движениями принялся мастерить новый колпак. Щелкнула зажигалка — Антон глубоко вдохнул, задержал дым и медленно выдохнул — горло засаднило, пробило на кашель. Зашипела банка спрайта — он глотал сладкую газировку, а после снова долгой затяжкой травил себя под пенье птиц и буерак — ебучая романтика. Погода сегодня была до странного приятной и располагающей к прогулкам, ну или к распитию парочки бутылок пива на скамейке у общаги — батя говорил, что похмеляться нельзя, иначе так и до алкоголизма недалеко, но Антон всегда игнорировал чужие советы, поэтому никогда не отказывал себе в холодном нефильтрованном после феерической пьянки. Однако, не сегодня. Сегодня у него в кроссовке припрятано кое-что получше. Спрайт быстро кончился, на что-то большее денег не было. Хотелось пить — у Антона слюна стала вязкой, губы иссохли, хотелось есть — желудок крутило, жутко пробивало на хавчик, оставалось надеется, что сосед по комнате не позволит ему сдохнуть от голода и прикормит хотя бы своим блядским читосом, который Антон так-то терпеть не мог, но выбирать не приходилось. На карте сотка и ее нужно растянуть на две недели, он даже сигарет не мог купить — стрельнул парочку у прохожих и одногруппника по дороге. Долгов по учёбе столько, что хоть вешайся, сесть бы и заняться всем этим ворохом дерьма, а он не может — все мысли у него про Арсения. Ебучий марафон, во время которого он практически не трезвел сжёг его мозг настолько, что он не воспринимал даже, что ему люди говорят, как уж тут сидеть курсовые писать, а дедлайн уже неминуемо близко. Этот семестр выдался душным, весна поганой и вообще сейчас всё было слишком сложно — а Арсению похуй в целом, ему всё равно, он даже не знает, что Антон подыхает от чувств, прокручивая в голове вспышками тот единственный поцелуй, что уничтожил его скелет и заставил упасть на самое дно кучей мяса, кожи и костей без опоры рассыпавшихся. Арс как ебаный демон, как фобия, как психическое расстройство не вылезал из головы, застрял там, забился смолой в легких и токсинами в крови. Онкология по имени Арсений поражала тело и душу, Антон думал и думал, и думал без конца, жернова эмоций размалывали его, расщепляли и мяли — вот бы уже кончилась эта пытка. Сигарета хорошо ложиться сверху общего ощущения невесомости, расслабляет сильнее, курится так долго-долго, легкие уже болят, хотя как они могут болеть? И всё вокруг такое, сука долгое — мысли тягучие, вяжущие сознание, Антон залипает в экран телефона, пытаясь выбрать песню, уже, кажется, час, солнечные очки скрывают покрасневшие белки — муторно, дурно, хоть головой о стенку бейся, да не доползешь до стены, очень уж лень. Антон такой накуренный и расслабленный, он везде видит голубые глаза, везде мерещится ему красная куртка и чёрно-белые кеды, он в каждом узнает силуэт Арсения и чётко различает его лицо — очень близко, ещё ближе и сталкивается губами с ним уже в сотый, тысячный раз. На отходах он захочет сдохнуть. Он загонется и это ебаная ловушка, капкан, который защелкнется над его глазами и размозжит голову без каких-либо сожалений. Горло раздирает, во рту чертовски сухо, ох, блять. Антон не очень разбирался во влюблённостях и любви в целом. Проанализировав однажды свою жизнь, он пришёл к выводу, что никогда, наверное, в сущности, никого не любил — по-настоящему, искренне. Как правило, была симпатия, привычка, физическое влечение или что-то такое, но точно не любовь. Всегда его чувства были недолгими и чертовски горькими — всегда все заканчивалось плохо. Он не умел строить отношения с людьми, да он даже другом был поганым, однако, почему-то ему все всегда спускали с рук, какое бы дерьмо он не творил. Никогда девушками или парнями, с которыми встречался, Антон не восторгался — не было восхищения, сочащегося с губ комплиментами, не было неконтролируемой улыбки и талой нежности, вскрывающей ребра. Было жуткое чувство, слишком сильное желание обладать, как вещью, на всю жизнь в голове засевшее, в памяти обосновавшиеся, как худшее, что с ним случалось — там не было тепла, там была только потребность. Потребность в самоутверждении, в физическом удовлетворении, в компенсации недостатка любви или чего-то там еще — поганая хуйня, словом. Так или иначе, Антон всегда был сам по себе и ему было отлично. Однако сейчас все было иначе, и он очень четко эту разницу ощущал. Он лениво двинулся в сторону универа, засунув бутылку обратно в карман куртки и раскуривая сигарету — бедные легкие. Знакомые коридоры, по которым он двигался на автопилоте, не задумываясь о верности направления, привели его к нужной аудитории. С наглым безразличием, опоздав на тридцать минут, он зашел в кабинет и, громко топая, казалось, на все здание, поднялся по лестнице, чтобы усесться за самую дальнюю парту и растечься по ней, смотря куда-то себе под ноги — пересекаться с встревоженным взглядом Арсения желания не было, но не смотреть на него было сродни пытки сейчас. Пока что Антону было крайне охуенно: накрыло быстро, ладненько и приятно, улыбка расползалась по лицу, наполняя глаза теплотой и живыми искорками — точно завеса театра бежевой материей век отворилась, спустя недели молчания являя амфитеатру безучастных тел долгожданную приму-Антона — балет сегодня будет славный. Арсений восхитительный. Чудовищно прекрасный, если честно. Антон не может перестать смотреть — ещё никогда такого в жизни не было, чтобы глаз не отвести, чтобы тянуло за волосы к земле, на колени, пониже, чтобы преклониться перед этим сумасшедшим благоговением. Солнце очерчивает скулы Арсения рыжим, и Антон залипает, задерживая дыхание, ворочает в голове заевшей пластинкой мысль о том, какой же Арс, блять, красивый. То ли наваждение, то ли заговор, то ли порча — катятся по венам разряды пылкого влечения — медовый восторг стекает по щекам, разглаживая волнение, мелькающее морщинками тонкими, полотно кожи вспарывающими. Обожание касалось ресниц влажным жаром солёного желания — карамельное волнение плавилось под сердцем, оплетало кости лианами восхищения. Ожидание надрывало нервы, обжигало плавленым свинцом под кожей, где-то в животе роились пчёлы нервозности, кусая и жужжа противно, осуждающе-параноидально. Душила нерешительность, опасение, подозрение коптило череп тусклым огнем страха. И все вдруг пошло по пизде. Веселость и расслабленность сменились озлобленным отчаянием. Чувства обернулись железным шипастым кольцом вокруг шеи, пробивая кожу, пуская кровь — она бурлила в горле, стекала по губам, осыпаясь рубинами безысходности. Он уже ничего, честно говоря, не хотел. Было бы славно засунуть руку себе в голову и выскоблить чертовы мысли, соскрести с костей сомнения, пальцами надавить на мозг, чтобы лопнул, как воздушный шарик и заткнулись все эти противоречивые голоса. Эта весна не предвещала ничего хорошего. Если и было в ней что-то положительное, так это то, что Антон был прокурен, как старый ковер, пропитан с головы до ног уже этим неестественным весельем. Ему блядская двадцатка едва стукнула, а жизнь уже катится в пизду — вот это да. Дергая ногой в такт музыке, он чирикал что-то жуткое и бесформенное на обложки тетради, пытаясь хоть как-то отвлечься от Арсения. Слишком сильно хотелось пить. — Эй, есть водичка или что-нибудь такое? Сидящая рядом девушка, имя которой он так и не узнал за два года обучения вскинула брови и покачала головой. — Хуево. — Промямлил Антон, усмехнувшись. Язык противно немел, по щекам тянулась совсем неуместная сейчас улыбка. Когда последний раз он проводил свой день будучи полностью трезвым? Всё это пахло дерьмово, если задуматься, но Антон понимал, что скорее всего сойдёт с ума, если хоть так не будет глушить всё дерьмо, что кипело внутри. Он попросту не справлялся с реальностью, в которой совсем скоро потеряет лучшего друга — единственного человека, который мог за секунду сделать его унылую жизнь похожей на что-то более сносное, даже, пожалуй, прекрасное. А с Арсением и нельзя иначе — он всегда знал, как заставить людей улыбнуться, он всегда был в центре внимания. И даже Антон пал, поклоняясь его чарам. Эта весна представляла собой бесконечный трип и падение на дно — туда, где Антон горевал о своей непрошенной любви. Преподаватель хлопнул журналом и пожелал хорошего дня — душная пара кончилась. За ней в расписании стояла ещё одна нахуй никому не нужная лекция и, написав сообщение старосте с просьбой отметить, Антон направился к выходу, игнорируя одногруппников, изъявивших желание позвать его на сигарету, но потерпевших неудачу. У Антона осталась только одна, и он использует ее для кое-чего другого. Но это позже. Арсений всегда выходит покурить во внутренний двор — вальяжно разваливается на выцветшей ломанной скамейке под каштаном и воняет своим чертовым айкосом. К нему сразу же стягивались все подряд — и студенты, и преподаватели, и просто прохожие дорогу спросить — каждый чертов стервятник хотел хотя бы кусочек откусить, а, значит, нужно идти на опережение и поймать его раньше остальных, пока не кончился запал, пока не отпустило. — Эй, Арс! — Голос у Антона хриплый, осипший, скрипучий — Попов чуть прищуривается и недоумевающе поднимает брови, издалека без очков не сразу признав Шастуна, машущего ему увешанной кольцами кистью, засматривается на костлявое запястье, с которого сползли рукав пальто и звенящие браслеты, закидывает на плечо рюкзак и торопливо спускается по лестнице. Антон не двигается, когда Арсений поддаётся вперед, чтобы приобнять слегка, похлопать по плечу и всё такое — как они делают это обычно — Попов хмурится, уловив чужой неестественный холод, останавливается, так и не коснувшись Антона, неловко улыбается, переступив с ноги на ногу. Шастун чувствует, что это спокойствие абсолютно лживое, Арсений напряжен, а ещё он очень устал — невыспавшийся, растрепанный, во вчерашних шмотках — такое редко увидишь. Арс всегда найдет время для того, чтобы привести себя в порядок, но сейчас ему, видимо, все равно, а это может значить только одно — ему плохо, неспокойно, он весь какой-то вымученный и выдохшийся, как дорогое шампанское, про которое забыли и оставили открытым до утра — и не выпьешь ведь, но и вылить жалко. — Что-то случилось? Антон трясется на ветру, крутит кольца на больших пальцах, ссутулившись рассматривает чёрные джинсы Арсения с прорезями на коленях и злиться, не в силах подобрать слова. Что случилось? Пиздец случился. Арсения хочется обнять до ломоты в суставах, хочется забраться руками под цветастую рубашку, огладить выступающие ребра, надавить на них пальцами, хочется поцеловать его, сталкиваясь зубами-языками-носами-взглядами. — Надо поговорить. — Прямо здесь? Антон сканирует глазами многолюдный скверик, являющийся, собственно, курилкой и как всегда кишащий студентами. Становится очень неловко. Аквамариновое небо давило на плечи, панельки вокруг создавали ощущение замкнутости пространства и будто двери лифта смыкались по обе стороны от Антона медленно и мучительно — вот бы побыстрее уже сошлись да сдавили прессом, перемалывая кости. Голова кружилась — пространство искажались, плыло, асфальт будто волнами шел — Антону было очень-очень плохо. Хотелось лечь в кровать и зависнуть в тик токе до вечера, выпить чаю и уснуть спокойно, возможно, посмотреть с Позовым что-нибудь, но точно не стоять сейчас перед Арсением. Антон действительно хотел поговорить, но не подумал, что это будет как-то не к месту сейчас. Люди вокруг напрягают — они не смотрят на них, конечно, совершенно внимания не обращают, но Антону кажется будто каждый сейчас остановится и именно во время оглушающей тишины Шастун озвучит то, что язык не поворачивается сказать, как это обычно бывает в фильмах. Антону кажется, будто сотни глаз следят за тем, как он жмется и боится, и Арсений не придёт на помощь, не заполнит затянувшуюся паузу шуткой, не подскажет правильные слова и не коснётся рукой-плечом-бедром-коленом, давая понять, что всё в порядке, чертовка Арсений рядом, а значит переживать не о чем. Антону настолько неловко, что хочется натянуть капюшон на лицо и скрыться, испариться — было же всё хорошо, блять, ну почему постоянно случается какое-то дерьмо? — Ты… — Антон давится словами, не знает, как вообще можно это все вслух произнести, не видит никого и ничего вокруг, — поцеловал меня вчера. Антон смотрит на свои кеды, утонувшие в луже — а он даже не заметил — и думает о том, как же хочется вырвать себе язык. Ахуенно поговорили, блять. Шастун оглядывается — никто вроде не смотрит на них, но ощущение такое, будто бы он чертов Труман Бербанк и миллионы людей сейчас смеются над его глупостью, неловкостью и несуразностью. Глазищи напротив огромные, бездонные, испуганные, по пять рублей, что называется. У Антона печет во рту, будто обжегся, будто слюна — кипяток, кислота. Прокушенная вчера так отчаянно грубо и изумительно чувственно Арсением губа саднит обидой, хочется зубами прихватить да потянуть резко, чтобы только-только вроде сросшаяся под слоем пантенола кожа лопнула, разошлась, чтобы тонкая струйка крови ментоловый бесцветный вкус жвачки ярко-алым металлически-соленым окрасила, наполнила, напомнила — о том, почему вообще так случилось, чтобы губа кровоточит. Ветер жесткой рукой растрепал челку Арсения, делая его еще более милым и растерянным, потерявшимся перед Антоном, забывшим все язвительные замечания, не успевшим надеть на себя маску бесстрастности и мудреной скрытности, раскрашенную блестками очарования совершенно неприличного и теперь, в свете последних событий, слишком ярко в глаза бросающегося изящной обольстительностью. Она образовалась на его лице с опозданием и застыла, неотвратимо разбитая посередине взглядом Антона, чужие эмоции за секунду замешательства считавшего. На мгновение мир вокруг оцепенел — машины перестали гудеть, люди замерли, затвердели — оторопело глядели друг на друга ошалелыми глазами. Вековые деревья прекратили шептать сталкивающимися ветвями рапсодии, перестали обсуждать все, что видели своим неусыпным взором за многие годы существования, затихли весенние ноктюрны белой свидины, растянувшейся живой изгородью красных стебельков — остолбенел и Антон за всем этим миром следом. Глаза Арсения — хрустальное безоблачное небо, голубой халцедон — луна сегодня красивая, правда? Глаза Арсения покой и безмятежность, воздушная гармония и паточная радость, лазурное восхищение и перламутровая слабость духа, когда Антон возмутительно расслаблен и мучительно благодушен. Сейчас, правда, все иначе — теперь эти глаза иссохшее море, холодные льдинки, режущие Антона безжалостно и кровожадно — как будто Снежная королева, принесшая с собой поздневесенние заморозки, околдовала сердце Кая-Арсения, жестоко сейчас насмехающегося над любовью Герды-Антона и увядшими розами их дружбы. — Что-что вчера было? — Арс давится воздухом, морозится, глаза бегают и крутятся, избегая Антона преднамеренно палевно, как будто специально оттенком неловкости обманчивой блестя, чтобы «я типа ничего не помню, хотя, кто знает». Стена тишины разрушена — люди оживают и снова куда-то бегут, о чем-то громко разговаривают, безумно раздражают Антона. Машины сигналят, рокочут и грохочут, хлопают двери-окна-руки, скрипят деревья — Шастун хочет сбежать куда подальше от этого невообразимого гвалта. — Идиотом решил прикинуться? — Антон жмурится из-за навязчивых солнечных лучей, вдруг как-то без предупреждения нагрянувших и в лицо устремившихся, глаза выкалывая противно жгучей яркостью. У Антона тремор пробегает по каждому пальцу, по каждой фаланге разрядами электрическими мелькая, потом от кисти до шеи, а там в позвоночник — застревает, упирается в кости, все внутри сотрясая. Он поднимает дрожащую руку, прикрывая лицо. — Я не помню, Тош. — Арсений врет. Врет совершенно точно — Антон это жопой чувствует, членом своим, не совсем к месту привставшим чувствует, (хотя вполне себе к месту, если этим самым местом считать любой момент времени и любую плоскость пространства, где находится Арсений). Это было несправедливо. Это было слишком жестоко. Человек перед ним — ни капли сочувствия или вины, а он, напротив — привязанный, помешанный, уязвленный и в самом деле пропащий. Злость загорается пылко, хлестко, заполняя собой до белых пятен перед глазами, до желания по чужой беспристрастной, искривленной порочно-фальшивым недоумением роже кулаком проехаться, совокупиться ударами, сплавиться-спаяться кожей к коже, но не в любви, а в ненависти — не менее горячей. — Ты вчера головой ударился, Антош, забыл? И не только. — Арсений мнет лямку потрепанного чёрного рюкзака с разномастными нашивками и длинной историей приключений — он у него ещё со школы — там и спиздить пытались, и обоссать, и просто порвать, всякое было, но уцелел рюкзачок, подобно ветерану войны доживая уже немалые свои годы и всё ещё гордо нося медали-шевроны. Заплывшее тучами солнце, наконец, потухает и Антон снова вглядывается в Попова, силясь отыскать хотя бы намеки на милосердие. Арсений улыбается, по его лощеному лицу не омского пацана, а по меньшей мере столичного графа растекаются живые разнообразные эмоции, которые легко могут ввести в заблуждение любого, но точно не Антона. За всей этой актерской игрой он точно видит агрессию и что-то такое глубинно-темное, потаенное, надежно припрятанное — Шастун очень надеется, что расшифровал все это безобразие правильно, ведь, если нет, если он действительно стукнулся головой и теперь в припадке сумасшествия не может отличить фантазии от реальности — можно смело залезать в петлю. Антону хотелось выть от глупости всей ситуации, хотелось просто вздернуться, потому что он, честно, не помнил, что вчера там было на этой проклятой тусовке, но головой он определённо точно не бился и кипучий поцелуй, горчащий хвойным джином, неотвратимо помнил — лучше бы, конечно, забыл, но разве такое забудешь? Арс это что-то свыше, это боже пиздец, это фатально и навсегда, пожалуй — если даже Антона приложить трубой, череп проломить и все воспоминания вместе с кровью слить на шершавый асфальт — не забудет. Что ж, может все было так, как сказал Арсений, а сам Антон идиот с сотрясением и одним единственным воспоминанием, выжигающим нутро чувствами уже давненько с ним не случавшимися. Чёртова пьянка обернулась непредсказуемо удручающими последствиями, прочертившими пертурбацией критических масштабов неоновую линию между жизнью до осознания своего помешательства и после — когда крышу сносит от понимания того, что Антон бесстыдно и безобразно хотел своего друга. Нет, раньше Антон не думал о том, что хочет прямо-таки трахнуть его, он думал об удивительной связи и опьяняющем упоительным ощущении знания друг друга так досконально правильно и честно, так необходимо и непостижимо — Арсу даже объяснять ничего особо не надо было, он просто откуда-то знал Антона вдоль и поперёк, знал, чего он хочет, что любит, как его успокоить, если злится или грустит, знал когда по душам поговорить, а когда от души поржать — полная идиллия. Но теперь всё пошло прахом. Просто, блять, отлично. — Арс, я точно это помню. Слушай, я просто хотел сказать, что… — Ты ебанулся что ли совсем со своей травой? Арсений отскочил от него, как от огня, в панике оглядываясь по сторонам — несколько студентов, стоявших поблизости, заинтересованно смотрели в их сторону. Антон запнулся на слове, следя за взглядом Попова. — Я ебанулся? — Шастун развел руками в отчаянии, проклиная себя за то, что из-за ебаной накуренной самоуверенности решил развести всю эту драму прямо сейчас, еще и в людном месте. — А ты зассал что ли? Слухов боишься? Главный казанова универа по мальчикам, вот это новость! Антон знал, что Арс может быть довольно вспыльчив, а еще Арс служил в армии и кулак у него всегда был тяжелым, несмотря на обманчивую внешность смазливого и не особо внушительного парня, но никогда бы не подумал, что этот самый кулак разобьет ему нос. Что ж, хуйня случается. Справедливости ради, он также никогда бы не подумал, что чертов гомофобный Арсений, который терпел бисексуальность Антона исключительно с божьей помощью, засосет его в говно пьяный. Поразительно. Просто день удивительных открытий, мать твою. Знакомые гаражи на пути к общаге приветливо поджидали лабиринтом серости и возможностью спрятаться от лишних глаз. Необходимый вдох из горла бутылки — он уже чувствует, как на мозг опускается обруч приятной расслабленности. Так будет проще, правда? Гребаная зависимость где-то на подкорке сознания, облученная зеленым светом глупости, совершенной в ранней юности, застыла на века камнем неизбежности — когда там Доктор Стоун уже придет на помощь? Знала бы мать… Не знает, и слава богу. Антон поковырял пальцами потрескавшийся бетон, позалипал на новости в телеграме, дожидаясь того момента, когда въебет и поднялся, отряхнувшись. Нос жутко болел, бежевый свитшот под курткой красовался огромным пятном крови. Перелома вроде не было — такое сразу видно. Однако в травму съездить стоило. Может, больничный дадут. В метро было многолюдно. Люди плавали под оливера три расслабленно и с расстановкой, в одном ритме — в ритме биения огромного сердца готэм-сити. Люди забавные, такие пестрые и разномастные, Антон любил наблюдать за ними накуренным — по трезваку он кудрявую голову в капюшон поглубже прятал. Люди странные, глупые, весёлые и злые — такие интересные сегодня. Весна особенно нелепое время — кто-то уже раздетый почти, а кто-то до сих пор в зимнем, кто-то, как Антон — в прошлогодних кроссах, а кто-то в осенних сапогах и шнурованных кожаных ботинках. Кто-то из них наверняка сейчас тоже не совсем в себе. Антон иногда ради шутки смотрит на них и придумывает им жизнь: вот женщина в коричневом приталенном пальто не замужем, но определённо точно у неё есть парень, возможно ещё и любовник. Отчего же нет? Возможно, она едет нюхать, возможно она тоже накуренная прямо сейчас, возможно она одинокая и направляется в пустую квартиру. Быть может, там её ждёт кот. Или лирика в аптечке, ещё, наверное, ксанакс. Питер, хули. Маскулинный бородатый мужик точно бьёт свою жену, хотя, было бы смешнее, окажись он скрытым геем. Кто-то из этих людей, быть может, убийца, кто-то насильник, кто-то в этом вагоне отсидел. Кто-то христианин до мозга костей, а кто-то конченый извращенец и фанат педофильского порно. А вот Антон просто ебаный неудачник. Он ощущал, как сгущаются тучи над его головой, думал о том, в каком дерьме оказался, но ему почему-то было слишком похуй — странная эмоция. Антон был до сумасшествия очарован и пленён, и затруднялся ответить на вопрос, почему заметил это только после чертового поцелуя. Быть может, боялся? То, что он чувствовал к Арсу — это нечто большее, это что-то за гранью, что-то чрезвычайно острое и ужасно желанное, словом — тотальный беспросветный пиздец. И что теперь делать Шастун, если честно, в душе не ебал. Приглушенный женский голос выдрал из мыслей — Антон чуть не проехал свою станцию. Двери закрылись почти сразу после того, как он выбежал — чудом не зажали. Он прислонился к стене и тяжело выдохнул, ощущая как к горлу подкатывает тошнота. Его мутило с самого утра, но сейчас он будто дошел до апогея — глаза слезились от яркого света, в голове стрекотала боль — он зажал рот ладонью, пытаясь сдержать приступ рвоты. В ушах зазвенели блядские колокола. Кто-то подхватил его под локоть, будто издалека он слышал неразборчивые вопросы, но никак не мог осознать их суть. Последнее, что он запомнил, как в лицо ему плеснули воду, а после наступила темнота.