Зачем касаться губ

— Яойорозу, у тебя есть минутка? — спросил после урока её сосед справа. — Да, Тодороки, — буднично отозвалась Момо, защёлкивая портфель с тетрадями. — Тебе с чем-то помочь? В последнее время ребята из класса частенько с ней консультировались по поводу уроков. Это безумно радовало и вдохновляло, и не только потому, что Момо удавалось почувствовать себя полезной. Дело в том, что она всё ещё переживала о своих взаимоотношениях с одноклассниками. Вроде бы, она всем нравилась (ну, за вычетом Бакуго, которому не нравилось в этом мире ничто), а с некоторыми девочками они даже начали называть друг друга по имени, но Момо никак не могла отбросить навязчивую мысль, что она везде лишняя. Так что каждая просьба для неё была на вес золота. И уж тем более — просьба от Тодороки. Потому что он обычно никого ни о чём не просил. А ещё потому что однажды он очень помог Момо, и ей не терпелось отплатить. Была, правда, и третья причина, но она не имела отношения к делу. Никакого. Совершенно точно. — Да, если не затруднит, — задумчиво ответил Тодороки, закидывая портфель на плечо. — Для тебя — что угодно, — радушно улыбнулась Момо. Тодороки коротко кивнул и, сделав широкий шаг к ней, свободной рукой коснулся её подбородка. Момо почувствовала, как краснеет лицо, и открыла рот, чтобы спросить, что происходит, но смогла только беспомощно охнуть. — Я тебя поцелую, — проинформировал он и сразу же привёл угрозу в действие. Момо зажмурилась и затаила дыхание. Это было взаправду. Прямо сейчас к её губам прижимался своими Тодороки. Губы у него были горячие и чуть шероховатые. И в отличие от Момо, дышать он не прекращал, так что воздух из его ноздрей щекотал кожу на щеке. Это было… жутко неуютно, но приятно. Первоначальный шок начал потихоньку проходить, но тут Тодороки с лёгким чмокающим звуком отстранился. — Большое спасибо, — произнёс он с крайней серьёзностью и потрогал свои губы, будто ожидая нащупать какие-то последствия. — Увидимся, Яойорозу. Она осталась стоять у парты: пунцовая, с открытым ртом, прижимая к животу портфель. В голове не умещалось ни одной мысли, кроме «что это было?» Чтобы хоть немного успокоиться, пришлось сесть. Руки не слушались, и стул удалось выдвинуть только со второго раза. Нет, правда, что это было? С какой стати вдруг Тодороки заинтересовало подобное? И почему жертвой он избрал её? Может, счёл, что потренироваться в поцелуях — это как разобрать вместе параграф по алгебре? Или как устроить геройский спарринг? Боже, а вдруг это кто-нибудь видел?! Слухи же поползут! Момо то хваталась за голову, то принималась барабанить пальцами по столу, то вдруг вскакивала, полная решимости, и через секунду снова обессиленно падала на стул. Всё тщетно. Прийти в себя не удавалось. В итоге она только сильнее себя накрутила и уже искренне опасалась идти в общежитие. Вдруг там все собрались в гостиной и только и ждут, как бы накинуться с расспросами. Или хуже — на пути в засаде затаились влюблённые в Тодороки девчонки из Б-класса, чтобы всё ей высказать и чем-нибудь пригрозить. Девочка, которую поцеловал «Ледяной принц» (его правда так называли в параллели, она своими ушами слышала) — мамочки, да ей точно больше проходу не дадут! Неизвестно, решилась бы Момо в этот день вообще покинуть кабинет, если б не учитель Айзава, пришедший его запереть. — Яойорозу? Всё над уроками корпишь? Отдыхай ты хоть иногда… — устало протянул он, словно это его заставляли над уроками корпеть. — А кстати, на вот распечатки, надо раздать ребятам. Раз уж ты здесь. Он выудил пачку листов из своего стола и вручил Момо. Теперь ей ничего не оставалось, кроме как выйти в этот смертельно опасный мир поклонниц Тодороки и направиться прямо в логово любопытных одноклассников. Как ни странно, по пути никто не преграждал ей дорогу, а в гостиной хоть и сидели ребята, но явно не те, кто обычно перемывает другим косточки. Момо позволила себе капельку расслабиться и раздала присутствующим распечатки от Айзавы. Остальным, как ни прискорбно, надо было разнести по комнатам. Разделив адресатов пополам с Иидой (который рыцарственно взял на себя, например, Минету и Бакуго), Момо отправилась по своим. И посещение Тодороки она решила оставить «на заедочку». Когда пришло время стучаться в его дверь, в голове очень живо всплыл поцелуй, из-за чего щёки заалели, а сердце начало колотиться, как бешеное. «Момо, соберись!» — грозно велела она себе и постучала — негромко и размеренно. — Яойорозу? — проговорил Тодороки, когда спустя минуту приоткрыл дверь. — Что-то случилось? Невозможно было понять по его лицу, какую эмоцию он испытал, увидев её на пороге. Удивление? Радость? Раздражение? Скорее всего, вообще никакую. — Учитель Айзава выдал на всех распечатки по внеклассной работе. Вот твои экземпляры, — отчеканила Момо так усердно, будто её вызвал на ковёр весь педсовет академии. Тодороки, молча кивнув, взял листы. — Яойорозу, а ты занята сейчас? После того, как раздашь материалы? — спросил он, будто что-то внезапно вспомнив. — Я уже всё, — ответила Момо, на всякий случай показав совершенно пустые руки. — Тогда зайдёшь? Я так и не разобрался, честно говоря… — он снова коснулся своих губ, озадаченно хмурясь. Момо опять почувствовала, как краснеет до корней волос. — Тодороки, я могу зайти. Но мы… — она запнулась и понизила голос. — Мы не будем целоваться. — Почему? — кажется, он удивился. — Было неприятно? Она набрала в грудь воздуха и зашла, велев себе, что бы ни случилось, не злиться и не обижаться на Тодороки. Он действительно знал о социальном взаимодействии чуть меньше, чем ничего. — Нет, дело не в этом, — терпеливо начала Момо, дождавшись, пока он закроет дверь. — Просто имей в виду, если бы это была не я, а какая-то другая девушка, она вполне могла сделать… довольно однозначный ошибочный вывод. — Какой? Момо стиснула кулаки так, что ногти больно врезались в ладонь. — Что она тебе нравится. — Но ты мне нравишься, Яойорозу, — возразил Тодороки, чуть вздёрнув бровь. Момо очень-очень хотелось броситься и поколотить его, потому что звучало всё так, будто он нарочно издевается. «Он не понимает. Правда не понимает», — успокоила она себя почти насильно. — Нравится как женщина. — Как мужчина ты явно нравиться не можешь, — вслед за первой, теперь удивлённо поднялась и вторая бровь. — Как жена! Лицо Тодороки будто заволокло тучами. Момо выдохнула. Сейчас он явно понял. — То есть, я сделал тебе предложение? — мрачно поинтересовался он. Час от часу не легче. Зачем же так буквально воспринимать-то?.. — Нет. Нет, не переживай. Никто ни на ком не обязан жениться, — начала она, лихорадочно пытаясь собрать в голове такое объяснение, чтобы он точнее понял, где какие грани. — Послушай. Давай, ты просто расскажешь, откуда взялась идея с поцелуем? Мне так проще будет определить, где ты ошибся. Тодороки кивнул и жестом пригласил её на балкон. На её вопросительный взгляд он лишь заметил: — Ты совсем раскраснелась от жары, пойдём лучше на воздух. Момо подумала было возразить, но в итоге лишь вздохнула, решив всё-таки бороться с твердолобостью Тодороки постепенно. Когда оба устроились на балконе, опершись о перила, Момо вдруг подумала, насколько сюрреалистично всё происходящее. Она читает лекцию о романтических отношениях. Да причём не кому-нибудь, а человеку, которого меньше всех должно волновать подобное — Тодороки. Безумие. Пока у неё в голове стадом антилоп скакали эти мысли, Тодороки начал. И чем дальше он рассказывал, тем выше на лоб забирались брови Момо.

***

— Фуюми, во имя всего святого, дай поспать, — сиплым со сна голосом умоляет Шото. Он уже десять раз пожалел, что согласился приехать на выходные домой. Но ему нравится проводить время с сестрой, и кто же знал, что сегодня случится такое. — Не понимаю, как ты вообще можешь спать! Мне просто на месте не сидится! Неужели тебе не интересно взглянуть, какая у Нацуо девушка?! — Я буду рад познакомиться, но не в девять же утра… — Шото закапывается в подушку, прекрасно зная, что его уже ничто не спасёт, но почему-то надеясь на чудо. Разумеется, прямо сейчас никакая девушка не придёт. Нацуо ушёл на свидание минут пятнадцать назад, и вернётся наверняка только к вечеру. Но Фуюми нужно выплёскивать на кого-то свой энтузиазм старшей сестры в ожидании героя дня, и раз она избрала жертвой Шото, значит, сон откладывается до лучших времён. Всё утро и день Фуюми порхает по дому, протирая от пыли все мыслимые и немыслимые поверхности и сетуя на то, что Нацуо заказал ужин в ресторане, тем самым лишив сестру возможности проявить кулинарный талант. От Шото, в общем, ничего не требуется. Кроме одного: — Только попробуй просидеть весь вечер с постной рожей, Шото! Я тебе углы рта на затылке сошью! — нарочито угрожающе ворчит Фуюми то и дело, сердито косясь на брата. Шото прекрасно знает, что сестра скорее волнуется за него, чем злится. Она ещё не привыкла к тому, что их угрюмый младшенький постепенно учится существовать в социуме, причём довольно успешно. — Да-да. Постараюсь «не спугнуть твою новую сестру», — устало откликается Шото, с грустью осознавая, что до сих пор мог бы спокойно спать. — Я и от тебя жду сестру, да поскорее! Шото ещё с полминуты грустит о разлуке с подушкой, пока до него доходит смысл сказанного. — Что, прости? — Ты же в старшей школе, неужели ни одна девочка не нравится? — надувает щёки Фуюми и как по волшебству забывает про уборку, ужин, Нацуо — словом, всё, что не давало ей покоя со вчерашнего вечера. Шото не успевает моргнуть, а они уже оба сидят на диване, и сестра пытает его своим коронным всезнающим взглядом. — Девочка? — он в смятении чуть отодвигается, тщетно надеясь вернуться в раскуроченную зону комфорта. — Одноклассница, в смысле? Фуюми оживлённо кивает и расплывается в улыбке. — Одноклассница, или из параллельного, а может, постарше, из выпускных классов? Наверняка среди будущих героинь полно красавиц! Красавиц? Это как Каяма-сенсей? У парней прямо шеи выворачивает, когда она проходит по коридору… Ну, у большинства. К которому Шото не принадлежит. Интересно, хорошо это или плохо? — Извини, Фуюми, никто не приходит в голову, — в конце-концов пожимает плечами Шото. Сестра тяжко вздыхает, картинно повесив голову. — Я, конечно, ничего другого не ждала, но всё равно надеялась… — усмехается она и ерошит ему волосы. — Ладно, хватит мне пока и избранницы Нацуо. Что с тебя возьмёшь! — Я искренне сожалею, — вежливо сообщает Шото, совершенно внезапно для себя понимая, что не просто следует правилу хорошего тона. Внутри в самом деле копошится неприятное чувство расстройства. — Да брось, — отмахивается Фуюми. — Давай лучше на стол накрывать, уже скоро должен быть курьер из ресторана. Когда приходит Нацуо с девушкой — тихой, стеснительной, совсем не похожей на Каяму-сенсей — Шото честно пытается быть общительным и весёлым. Выходит не так хорошо, как хотелось бы Фуюми, но вот сама гостья явно рада, что не все присутствующие заваливают её расспросами и топят в излишнем внимании. И возможно, именно его, Шото, спокойствие в итоге помогает девушке расслабиться. Настолько, что она, уходя, забывает на столе мобильник. Нацуо, конечно же, отправился провожать её, поэтому догонять растеряху Шото приходится самому. Он не Иида, конечно, но бегает очень недурно, поэтому настигнуть неспешно гуляющую парочку ему не составляет труда. Шото уже открывает рот, чтобы окликнуть брата, но слова застревают в связках. Потому что именно в эту секунду тот чуть настойчиво придерживает девушку за локоть, разворачивая к себе, кладёт ладонь свободной руки ей за ухо, пястью чуть приподнимая подбородок, заставляя взглянуть на него, а потом наклоняется и, легонько «клюнув» кончик её носа своим, целует. Она в ответ обвивает Нацуо за шею и прижимается к нему. Брат очень бережен, и она отвечает на это… доверием, нежностью? Шото плохо понимает, потому что это, наверное, первый поцелуй, который он наблюдает так близко. Единственное, что он может сказать наверняка: эти двое дорожат друг другом. Всё это не просто прикосновения губ и рук. Нацуо держит свою возлюбленную в объятьях так, словно пытается оградить от бед, от горя, от чужих глаз. Словно она фарфоровая. И это так прекрасно. И так больно. Выждав, пока они продолжат путь, Шото, наконец, окликает Нацуо и, вернув телефон, поворачивает домой. Наверное, такая связь и должна быть между влюблёнными. Супругами. Родителями. Конечно, если это не их родители. Нацуо, наверное, потому так и носится со своей девушкой, что не хочет повторять отцовских ошибок. В этом Шото с ним солидарен. Меньше всего он хотел бы когда-нибудь понять, что причинил боль той, что согласилась разделить с ним жизнь. Или даже малую часть её. Вернувшись домой, Шото сразу уходит к себе, отмахиваясь от расспросов Фуюми. На сердце как-то по-особенному тяжело. Выползает замусоленная до дыр обида на отца — теперь уже под новым углом. В желудке скребётся холодный страх так никогда и не испытать любви. Появляется нерациональная зависть к Нацуо. В итоге, раздражённый на самого себя, Шото засыпает. Утро — мрачное и пасмурное — никак не помогает развеять тоску. А довольное лицо Нацуо за завтраком только напоминает о её причине. — Нацуо, — Шото резко встревает в болтовню сестры и брата, заставляя их замолчать. — Почему именно она? — Это любовь, глупенький, тут причины не нужны, — с улыбкой отвечает Фуюми и накладывает себе ещё риса. — Ты просто любишь и всё. Шото задумчиво вертит в руках палочки. — Я спрашивал у Нацуо. Кажется, он обидел сестру этим комментарием, потому что вместо ответа она крайне агрессивно налетает на еду. — Так и не объяснишь… — озадаченно вздыхает Нацуо. — Просто я в какой-то момент понял, что она заняла все мои мысли. Тут ничего не предугадать. Шото кивает и, отложив палочки, выходит из-за стола. По пути к станции его настигает дождь. Раздражающая морось лезет под зонт, и правая половина школьной формы постепенно отсыревает. Шото лениво гуляет взглядом по сторонам, и будто назло глаза цепляются в толпе за парочки: школьники, идущие на занятия под одним зонтом, офисный работник, с букетом поджидающий с поезда коллегу, двое супругов, увлечённые игрой с дочерью… Шото не знает, куда себя девать. Он злится. Злится всё больше с каждой минутой, проведённой в забитом людьми вагоне. Начинает казаться, будто у всех вокруг любовная лихорадка. Девочка слева от него шлёт целый водопад сердечек в какой-то чат — он старается не смотреть, как только может, и злится, злится. Это глупо и мелочно, но осознание этого не спасает от страха, злобы и чего-то ещё мерзкого и обидного, чему даже названия толком нет. Вымотанный всеми этими чувствами, Шото, ни с кем не здороваясь, падает за парту и утыкается в учебник физики. — Тодороки-сан? Доброе утро, — осторожно окликает его соседка по парте. Он должен ответить. Невежливо, да и она же не виновата. Шото поднимает голову и натыкается на внимательный, обеспокоенный взгляд. Только Яойорозу так умеет. Нет, он в курсе, что его с готовностью поддержат в трудную минуту все (или почти все) одноклассники — и он искренне рад учиться с такими людьми — но только у Яойорозу хватает такта не лезть с расспросами. Только Яойорозу может одними глазами сказать 'я рядом’. И ему в самом деле — хоть каплю — но полегчает. Вот как сейчас. — Доброе, — отвечает он и улыбается. Она улыбается в ответ. Потому что единственная, помимо Фуюми, может распознать в едва приподнятых уголках рта улыбку. В обеденный перерыв Шото спускается со всеми в столовую. При входе небольшая стайка девочек из Б-класса хихикает, и в их болтовне он улавливает свою фамилию. Пару месяцев назад Шото впервые это заметил. Тогда он подошёл прямо к ним и объявил, что если кто-то имеет к нему претензии, их надо высказать в лицо — так учила сестра перед тем, как впервые отпустить его в школу. Девчонки только зажали рты и бросились врассыпную. Потом Шото устроили «просветительскую» лекцию о женщинах (лектором выступил Каминари, при участии Киришимы и Минеты — пока того не выпнули), и он с изумлением выяснил, что разбежавшиеся девочки, оказывается, не злословили, они просто в него влюблены. Тогда Шото лишь машинально принял информацию к сведению, решив не задавать лишних вопросов, и перестал обращать внимание на поклонниц, но сейчас даже это привычное хихиканье выводит из себя. Он останавливается и долго смотрит на притихшую девичью компанию… Нет, вздор. Он их каждый день видит, а до сих пор не запомнил ни одну в лицо, какая уж тут любовь? После перерыва у них сдвоенный урок по физподготовке, и Шото как всегда занят своей огненной причудой. Сегодня он чертовски зол на отца, что прежде обычно подстёгивало. Но сил, кажется, меньше с каждой секундой. Обида и боль сцепились где-то под ложечкой и, как уроборос, пожирают друг друга, параллельно пожирая его самого. Доходит до того, что даже лёд перестаёт слушаться, как обычно. Это особенно бесит ещё и потому, что на уроке присутствует Всемогущий. И судя по его лицу (да-да, эта суровая мускулистая морда с улыбкой от уха до уха читается на раз), уровень Шото его не очень впечатляет. — Мой юный друг Тодороки! — грохочуще вопит он прямо над ухом спустя ещё пару неловких косяков Шото. — Да, Яги-сенсей? — отзывается он, наскоро потушив остатки пламени и повернувшись к учителю. — Смотрю я, ты сегодня встал не с той ноги, — понизив голос, насколько он вообще был на это способен, рокочет Герой Номер Один. Шото не находит, что ответить, и только тихо вздыхает. — Злодеи не станут ждать, когда в твоей жизни взойдёт солнце, — назидательно продолжает Яги-сенсей. — В сражении, в беде, внутри тебя существует… «Только тот, кто в беде», — мысленно заканчивает Шото. Он наизусть знает все присказки Всемогущего, и тот, конечно, прав. Врагу плевать, что тебя обижал папа. Потопу, пожару, землетрясению всё равно, как ответила на признание девчонка из параллельного. Семье погибшего гражданского не скажешь «Простите, был не в настроении». Он всё это прекрасно понимает, только толку-то. — Сенсей, простите, — перебивает Шото холодно, — но ваши лекции правда не помогают. Растерянно осёкшись, Всемогущий сдувается прямо на глазах — морально и физически. Тренирующийся рядом Мидория возмущённо сверкает на Шото взглядом. Где-то за спиной неловко ржёт Каминари. — Что ж… Я думаю, на сегодня тебе лучше закончить с отработкой причуд, мой юный друг, — всё же слегка воспрянув, подаёт голос тощий и болезненный человек, мгновение назад выглядевший как живая гора мышц. — Ступай и подумай, ЧТО тебе помогает, потому что в будущем это знание может спасти твою жизнь и жизни тех, кто на тебя рассчитывает. Шото выходит из спортзала ещё более раздавленным, чем туда вошёл. Ему вдруг как-то стыдно перед Яги-сенсеем за прямоту, которую тот, вероятно, счёл грубостью. Почему? Тратить время учителя на бесполезную отповедь — вот, что было бы грубо. За время учёбы Шото очень многое выучил о том, что принято делать, а что — нет, что хорошо, что красиво, что вежливо. Но от голого знания понятнее всё это не стало. Почему врать — плохо, но замалчивать обидную или неудобную правду — красиво и вежливо? Что такое «воспитанность», кому и зачем она сдалась? Яойорозу вот очень часто хватается за голову или отчаянно машет руками, стоит ему что-то не то сказать или сделать, и он сразу смекает — невежливо. Но спросишь её, почему, и ответ только сильнее запутает. Шото усмехается, вспомнив, как отчитывала его соседка по парте, когда он весь первый урок на позапрошлой неделе проспал носом в парту. И как растерялась, стоило спокойно объяснять, что английский ему даётся куда легче раннего подъёма, а польза от сонного героя весьма сомнительна. Наверное, и в этот раз Яойорозу в ужасе зажала руками рот, услышав, как «по-хамски» он ответил учителю… Шото со вздохом сел на ступеньках. Куда ему понять любовь, если даже простая вежливость чужда до такой степени? «Я понял, что она заняла все мои мысли». Да что толку от мыслей, которые наверняка пойдут вразрез со всем, что принято в обществе, всем, что близко ей? Ей — это кому? Шото мотает головой, словно пытаясь прикладным способом вытряхнуть мрачные выводы. И получается — следующие двадцать минут он находится в какой-то прострации, а затем начинают постепенно выходить из зала одноклассники. — Ну ты даёшь, конечно, Тодороки, — потрясённо мычит Киришима, мимолётом хлопая Шото по плечу. «Это похвала или укоризна?» — чуть скривившись, задумывается он. — Тодороки-кун, ну ты чего, Всемогущий же как лучше хочет… — и ещё что-то в том же духе, вслушиваться в возмущённый шёпот Мидории нет никаких сил. Тот отличный друг, но когда говорит о Всемогущем, становится невыносим даже для приличных и вежливых людей, что уж говорить о прямолинейном Шото. Увы, отвлечься особо не на что: все одноклассники так или иначе комментируют его резкий ответ учителю. Гогочут Сэро с Минетой, шепчутся Хагакурэ и Джиро, обеспокоенно квакает Асуи. — Тодороки-сан! — окликают его со спины, и он знает, кого увидит, обернувшись. — Да, Яойорозу? — Ты забыл, вот! — она, ещё немного раскрасневшаяся после тренировки, держит в вытянутых руках форменную ветровку Ю Эй. Шото кивает и молча забирает куртку. Одарив его кроткой улыбкой, Яойорозу чуть склоняет голову в вежливом жесте, а затем торопится за остальными девочками. — Спасибо, — вдруг спохватившись, бросает Шото ей в спину и получает в ответ ещё одну улыбку. Дождавшись, пока одноклассники пройдут вперёд, Шото наконец закидывает на плечо сумку, собираясь в сторону общежития. — Ну, мой юный друг Тодороки? — героический вопль Яги-сана так и пригвождает к земле. Он уже подкопил сил и смог снова принять свою «парадную» форму. — Ты успел подумать, что тебе придаёт уверенности? — Да, — отвечает Шото, разглядывая сжатую в руке куртку так, будто та неожиданно поменяла цвет. — Кажется, мне… Но учитель не даёт договорить, принимаясь вопить дальше. — Знать никому не обязательно! Главное, чтобы ты уяснил это для себя, юный друг! Шото кивнул. — Я понял, — добавил он, когда догадался, что Всемогущий не собирается уходить без благодарности. — Спасибо, сенсей. — Обращайся, мой юный друг! — прогрохотал Яги-сенсей, раздуваясь от гордости сильнее обычного. Вряд ли это любовь. Нацуо сказал «все мысли», а Шото думает о ней лишь изредка. Лишь когда думать об остальном становится слишком невыносимо. Наверное, потому что мысли о ней — простые. Мозг отказывается принимать ещё больше сомнений, угрызений и тяжести и устраивает «рекламную паузу». И сейчас… Сейчас, благодаря этой дурацкой ветровке, он понял вдруг, что может сам выбирать момент для такой паузы. Просто выдохнуть. Закрыть на секунду глаза. И представить Яойорозу. Её открытый взгляд. Её тёплую, сдержанную улыбку. Её обволакивающий, спокойный голос. Пятый урок сегодня последний. Теория героики на удивление простой, но при этом увлекательный предмет. Один из любимых у всего класса, включая и Шото. Но сегодня даже в него вслушиваться нет сил. Весь час Шото отстранённо блуждает взглядом по кабинету. Послеполуденное марево оседает на партах и подоконниках, а рыжие солнечные лучи, упрямо пробивающиеся сквозь жалюзи, словно софиты, выхватывают из воздуха каждую пылинку. Машинально проследив путь одной из них, Шото задерживает взгляд там, куда она приземлилась: на плече соседки по парте. Затем он чуть поднимает глаза, скользнув по волосам, и всматривается в её лицо. Кожа Яойорозу очень светлая, будто полупрозрачная — около уха даже видно голубоватую вену. В такие спокойные минуты она почему-то кажется ему очень хрупкой, хотя Шото не понаслышке знает, насколько Креати — сильная и опасная героиня. Подперев щёку кулаком, он продолжает рассматривать её лицо, захватывая всё более мелкие и незначительные детали. Едва заметную морщинку между бровей — явно результат бесконечных переживаний за слишком безрассудных одноклассников, небольшую группу мелких веснушек, растянувшихся по переносице, выпавшую ресничку на щеке — подмечать всё это не надоедает, даже увлекательно. Веки Яойорозу слегка опущены. Похоже, звенящая летняя хмарь разморила даже её. Тем не менее, она, как и всегда, сосредоточена на уроке: губы её время от времени слегка шевелятся, повторяя за Ишиямой-сенсеем факты, которые она знала ещё до занятия. Шото чуть улыбается, ведь эта привычка Яойорозу всегда казалась ему забавной. Всегда? Он же вроде бы впервые так внимательно её рассматривает? Или нет? Шото озадаченно отводит взгляд. Он уставился в парту, но всё равно перед глазами её аккуратный профиль и беззвучно вторящие лекции губы. Интересно, а если поцеловать эти губы? Осторожно прикоснуться своими, может, даже чуть приобнять за плечи или талию, как Нацуо? При этой мысли огненную сторону тела неуютно колет. Очень странное чувство, которому Шото не может подобрать названия. Понятно только одно: Он хотел бы поцеловать Яойорозу.

***

Момо не могла поверить своим ушам. Весь рассказ Тодороки сводился к тому, что он… влюблён в неё? Шото Тодороки? Ледяной, боги милостивые, принц?! Он закончил говорить, но Момо не хватало смелости просто поднять на него глаза, не то что ответить. Она скосила на Тодороки взгляд, чтобы исподтишка увидеть выражение его лица и хоть примерно понять, к чему готовиться. Но, как она и опасалась, лицо это было непроницаемо бесстрастным. — И что же… ты в итоге… почувствовал? — наконец смогла выдавить из себя Момо едва слушающимся голосом. Тодороки ответил не сразу, и за эти пару секунд она успела как будто несколько раз умереть. — Я не понял. Но я точно знаю, что очень хочу сделать это ещё раз. Момо почувствовала, как пунцовеют щёки и постаралась завеситься прядками чёлки. — Чтобы… понять? — прошептала она. Связки совсем подводили. — И это тоже. Ещё несколько мучительных секунд они простояли молча, потому что Момо совершенно не знала, что сказать, да и явно потеряла голос от волнения. — Но ты, похоже, против, — наконец прервал молчание Тодороки. — Извини, Яойорозу, что так тебя загрузил, я… Договорить он не успел, потому что Момо вдруг рванулась и, схватив Тодороки за предплечье, прижалась губами к его. Он застыл, и первое мгновенье Момо чувствовала только, как лезут в рот волосинки из её чёлки, застрявшие между их губами. И стоило ей с досадой подумать, что так набрасываться на него было ужасной глупостью, как «ледяной принц» вдруг довольно по-свойски прихватил её нижнюю губу своими и чиркнул по ней языком. Момо стояла ни живая, ни мёртвая, зажмурившись и опять не дыша. Пальцы, вцепившиеся в его рукав, разжались от неожиданности. Когда он отстранился, уже без неловкого причмокивания, она боязливо приоткрыла один глаз и попыталась оценить обстановку по выражению его лица. Тодороки едва заметно улыбался. — Ты знаешь, стало правда понятнее, — произнёс он с обычной своей рассудительностью, но в голосе сквозила совершенно ему не свойственная теплота. — Я понял, что на самом деле в тебя влюблён. И, кажется, давно. Момо почувствовала, как сердце падает куда-то вниз, вниз, вниз, и ноги предательски подкашиваются. — И я в тебя — давно.