расстояние

Лучи утреннего солнца неприятно слепили глаза, и мальчик, проклиная всё на свете, спешным шагом шёл по коридору пустого колледжа, пытаясь вспомнить, не забыл ли он взять бутерброды. Звонок уже давно прозвенел, но кто мог подумать, что автобус так задержится. По крайней мере, подросток видел и других опаздывающих учащихся. Что ж, хотя бы он не один такой. Не лучший первый день. Он прошёл вдоль всего второго этажа, когда, вздохнув, нашёл злосчастную 219 аудиторию. Десяток пар глаз уставился на новенького, все зашептали, как змеиный клубок, а преподаватель лишь улыбнулся. Видимо, опоздавшие новенькие — не редкость. Взгляд зацепился за случайное свободное место рядом с каким-то спящим парнем, который тут же встрепенулся, услышав кого-то поблизости. Изучающий, но сонный взгляд блуждал по лицу парня, неловко улыбнувшегося немому собеседнику. Он улыбнулся в ответ. — Новенький? — чужой голос был хриплым, но тогда подросток приписал это сонливости. Вспоминая прошедшие времена, ему хочется со смехом ударить себя по лбу. Кто же знал, что хриплый низкий голос у того парня будет всегда. — Что-то вроде. Я Тоби, — он улыбнулся ещё шире, протягивая руку, которую сразу же пожали. — Марк, но я привык к «Ранбу». Хотя, конечно, как тебе проще запомнить, — он говорил тише, ощутив порицающий взгляд учителя на себе, но не отвлекался от изучения нового собеседника. Тоби даже замешкался, надеясь, что выглядит хорошо. — «Ранбу»? Что это за прозвище? Как это пишется вообще? — он засмеялся, наблюдая, как Марк с лёгкой улыбкой начал выводить карандашом буквы в чужой ещё пустой тетради. — Это долгая история, но, вроде, это придумала сестра, а одноклассники подловили. Тоби глядел с интересом в серые глаза напротив, внезапно чувствуя прилив бодрости и сил, словно ещё десять минут назад он не молил Небеса о пощаде в виде незапланированной смерти. — А я? Какое бы у меня было прозвище? — он хлопал ладонями по своим бёдрам, вызывая у Марка смех. — Я хочу себе что-то… прикольное. «Ранбу», например, звучит классно. Хоть и странно. — Ну, вопрос времени. Я придумаю что-нибудь, — Тоби, явно не удовлетворённый таким ответом, слегка нахмурил брови, от чего парень лишь беззащитно поднял руки вверх. — Рано или поздно — обязательно. Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд, словно пытаясь отыскать во взгляде друг друга что-то сокровенное. — Я обещаю.

***

Тоби больше ни с кем не общался. Марк, — парень ехидно ухмылялся и отказывался называть его по прозвищу, — пытался втянуть нового знакомого в компанию однокурсников, но они не поладили. Марк плохо играл на гитаре. Марк любил ботанику и коллекционировал засохшие растения. Марк носил старые, почти порванные кеды вместе с разноцветными носками. Марк всегда носил на шее наушники — с ними играли уличные коты, которых он кормил пару раз в неделю. Они общались каждую перемену, вместе сидели на нудных лекциях, вместе обедали в шумной столовой, вместе ходили домой. Марк был его единственным другом, и Тоби безумно ценил каждый момент, проведённый вместе. Тоби было всего шестнадцать лет, когда он понял, что влюбился в кого-то. Они сидели на перроне, дожидаясь поезда, лучи уходящего солнца слепили подростков. Он, не думая ни секунды, достал фотоаппарат и быстро сфотографировал друга, смотрящего вдаль. — Что ты делаешь? — Ранбу смеялся, пытаясь заглянуть в чужую камеру. — Ну покажи хотя бы. — Нет, это только для меня, — Тоби с глупой улыбкой убрал фотоаппарат в рюкзак, кладя голову на чужое плечо. Марк пододвинулся, немного сползая ниже, чтобы другому было удобнее, и парень зажмурился, чувствуя, как сердце внутри начало плавиться. Тоби был живым солнцем. Он был счастьем во плоти, вечным факелом, освещающим темноту пещеры. Сначала Ранбу пытался не привязываться. Правда, пытался. Но он запоминал каждое его слово, каждое действие, каждую привычку. Тоби любил рисовать на полях тетрадей цветочки со смешными рожицами в сердцевине. Когда ему было скучно, он принимался разукрашивать тетрадь Ранбу, и его унылые конспекты скоро сияли ярко жёлтыми солнышками и синими грустными облачками. Тоже с рожицами. Тоби вообще любил рисовать эмоции, будто выплёскивал собственные, когда вырисовывал смешную широкую улыбку, будто его тело было недостаточно сильным и вместительным, чтобы хранить эти эмоции в себе, и они вытекали наружу. Тоби любил наигрывать одному ему известные мелодии на чужих запястьях. К его тактильности Марк быстро привык ещё за первый месяц, поэтому уже сам подставлял то бедро, то предплечье, чтобы мальчик, постучав по нему пальцами, удивлённо спросил «в смысле ты не понял, что это Бетховен?». Тоби любил мягкие игрушки. Он всегда носил с собой в рюкзаке мягкого маленького цыплёнка и искренне не понимал, почему Марк смеётся с его имени. «Предатель Христа — нормальное имя!» У них всё было слишком хорошо. Слишком искренне и так по-настоящему, что им хотелось прыгать от трепета, разгорающегося внутри пожаром, от простых прикосновений. Сидя на лавочке детской площадки, Тоби воодушевлённо рассказывал другу о переезде в другой город из-за проблем с работой у отца, о своей первой кошке, о родных полях, в которых проводил каждое лето, а Марк лишь с улыбкой его слушал, отпивая газировку и редко пропуская смешки. — … тогда я перелетел через руль велосипеда прямо в кусты роз, ты предста… — Туббо. Парень резко замолчал, непонимающе уставившись на парня. — Будь здоров? — Ранбу засмеялся и приобнял Тоби за плечи. — Твоё прозвище, дурак. Ну, я же обещал. Парень резко уставился перед собой, наивно думая, что если он не будет смотреть на подростка рядом, то не будет краснеть. Он понял, что ошибся, когда услышал чужой смех. Туббо было всего шестнадцать лет, когда он впервые поцеловался. Он сказал бы, что боялся отказа, сказал бы, что боялся получить толчок в грудь, но не было никаких сомнений, что Марк, выйдя из шока, притянет его ближе. У них всё было слишком хорошо. Марк постоянно держал Тоби за руку, Тоби постоянно целовал Марка куда-то в нос. Они не умели любить, не умели понимать чужие эмоции, — да что уж там, даже свои, — но, подобно слепым котятам, они, тыкаясь носами, искали что-то своё, что-то правильное. Капитан корабля выкинул карту, ориентируясь лишь на тепло. Всё, что было у мальчиков, — десятки прочитанных любовных романов и просмотренных мелодрам. Всё было так хорошо, так картинно красиво, так образцово, что в происходящее было сложно поверить. Туббо звал Ранбу на свидания, они гуляли по бульварам и целовались, потом забегали в кофейни и выбирали друг другу напитки. Можно было бы назвать их отношения ненастоящими, глупыми, показушными и искусственными, но Тоби мог поклясться, что никогда не чувствовал себя таким искренне счастливым и любимым. Они вместе отмечали Новый год и свои дни рождения, вместе напивались и жарко неумело целовались, валяясь на кровати, вместе слушали музыку и танцевали, крича слова песни во всё горло. Они были счастливы. — Эй, отдай! — Ранбу вскрикнул, когда с его головы стащили наушники, а плеер из кармана пропал. Они выбрались за город, и сейчас Туббо с задорным смехом пятился по сухой траве. — А ты забери, — они стояли в тишине несколько секунд, но Тоби уловил едва заметное движение в теле Марка, он даже не смог бы сказать, что именно случилось, но парень напоминал хищную кошку, что вот-вот нападёт на несчастную жертву. Секунда, и Марк бросился вперёд, сделав огромный шаг, но Тоби, пользуясь низким ростом, за который так часто получал шутки, юркнул в сторону и бросился бежать со всех ног вниз с холма. Мальчик потерял равновесие, споткнувшись о непонятно откуда взявшиеся палки, когда со спины на него набросился его парень. Ранбу повалил подростка на землю, смеясь где-то над ухом, уже тянулся к своему плееру, но Тоби лишь сильнее сжал заветное сокровище и свернулся комочком. Ранбу применил запретное оружие. — Ай! Ай-яй-яй! Ма-арк, хватит! — поле заполнилось задорным смехом, а Туббо сразу выпрямился, сдаваясь своему преследователю из-за щекотки. Марк забрал плеер и уже хотел встать, но его талию оплели чужие руки, а в грудь уткнулась копна волос. Пусть полежит. У них нет никаких дел, ведь так?

***

Тоби носился по дому, не в силах успокоиться, в одной руке держа трубку телефона, от которого тянулся провод, а в другой — заветное письмо. Он отсылал своё резюме в зарубежный вуз, не надеясь ни на что, хотел лишь испытать судьбу, отослав заявку в институт города, в котором его отцу предложили работу. И вот, он уже двадцать минут не мог найти себе место, пока собеседник упорно не отвечал. — Алло? — голос у Марка был сонный, Тоби даже почувствовал себя неловко из-за того, что разбудил парня, но ничего не мог с собой поделать. — Марк! Меня взяли! — прыгая на месте, прокричал в трубку подросток. — Что? — Ранбу откашлялся. — Куда? Кто? — В тот институт! Помнишь, я рассказывал? — он делает глубокий вздох и неосознанно начинает тараторить, уж слишком много в нём было эмоций. — Папе предложили работу во Франции, мама в шутку посоветовала отправить своё резюме в местный институт, мы ни на что не надеялись, но они ответили, Марк, утром пришло письмо, меня разбудила мама, чёрт, меня взяли в тот вуз, в который я даже не мог мечтать поступить! Ответом служила тишина, и Тоби начал сомневаться в надёжности связи, но, услышав шорох по ту сторону, забеспокоился, не взвалил ли он на другого слишком много. В нём всегда было слишком много эмоций, которые накатывали, подобно цунами, накрывая и утаскивая за собой всех людей, словно прибрежные города. Он начал кусать указательный палец, вслушиваясь в молчание собеседника. — Марк? — А? Да-да, я тут, я просто… вау, — Туббо выдохнул, а на его лице вновь появилась улыбка. — Прости, я только проснулся, но… я рад, солнышко, правда рад за тебя, рад слышать счастье в твоём голосе, просто… — Что-то не так? — радость испарилась, а волнение вернулось, сводя брови парня к переносице. — Это всё? Ты уезжаешь? — слишком резко и оторвано. Словно чужое сердце не крошилось в пыль от одной ужасающей мысли, зародившейся с момента отправления заявки. Словно паника вперемешку с горем не начали тянуть его на дно. Словно ему не было больно. — Ранбу, я… я бы в любом случае уехал, ты же знаешь. — Да, но мне не становится от этого лучше, — в голосе злость, в словах желчь. Туббо тяжело сглотнул. Ранбу — эгоист, раз думает, что ему самому не больно оставлять всю свою жизнь в прошлом, что ему самому не больно оставлять Марка, оставлять частичку своей души и крупицы своего сердца. — Так вот как всё закончится? Обыкновенным телефонным звонком? — Я люблю тебя, — вырвалось само. Тоби даже не был уверен, что услышал вопрос Марка. Просто сказал то, о чём думал. То, что хотел сказать всё это время. То, что должен был сказать ещё давно. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, — вот оно. Истерика или что-то близкое. — Люблю. Будь счастлив. Звонок завершён. Туббо согнулся пополам и закричал в трубку исчезнувшему собеседнику.

***

Переезд был тяжёлым. Нужно было заполнять кучу бумаг, сортировать вещи по коробкам и планировать жизнь хотя бы на ближайший месяц. Весь последний день Тоби просидел возле телефона, но он так и не получил звонка. Глупый ребёнок. На что он вообще надеялся? Что Марк прибежит к нему прощаться? Что Марк зацелует его лицо, как делал это обычно? Что Марк крепко обнимет и скажет, что всё будет хорошо? Бред. Между ними ничего не было. Да. Просто увлечение. Ничего больше. Он заставил себя забыть свой дом, своих друзей, своего Ранбу. Он обернул своё сердце железными цепями, а лицо спрятал под маской хаотичного и весёлого, безрассудного парня. В вузе он познакомился со многими ребятами, приехавшими из других стран, всерьёз взялся за учёбу, практикуя язык. Томми, приехавший из ветреной Англии, стал чуть ли не лучшим его другом. Грэйсон, чьи родители из Италии отправили своего сына одного в новую страну, помогал ему с математикой. Эйми, живущая во Франции больше десяти лет, с удовольствием занималась с ним практикой языка. Тоби мало что рассказывал о своём прошлом, но, если же Тому удавалось достать его, он успешно упускал любое упоминание своего возлюбленного. Это были не чувства. Простая игра. Простое развлечение. Они были молоды и не знали, что делали. Тоби с отличием закончил институт и даже устроился на работу в газете, подрабатывая звукорежиссёром. Он съехал от родителей, завёл кота, его жизнь пошла в гору, но почти каждую ночь, вспоминая серые глаза, он обнимал подушку и плакал, пока не засыпал. Он плакал, потому что тот телефонный звонок был вымыслом. Мечтой, к которой Тоби прибегал и в семнадцать, и в двадцать, и в двадцать пять лет. Недостижимым сценарием, в котором расставание было быстрым и болезненным, но без недомолвок и секретов, без отчаяния и глупых надежд. Он плакал, потому что в их реальности Тоби не успел позвонить Марку. Он плакал, потому что в их реальности Тоби просто уехал, никому ничего не объяснив, лишь попросив соседей говорить навещающим проданный дом «они уехали». Он плакал, потому что в их реальности они не были достойны даже прощания. В двадцать семь лет Тоби надоело. Том рвался домой, уговаривая прихватить с собой Эйми, парню просто было нечего делать во Франции без своих друзей. Он старался не думать, какую ошибку совершает, старался не думать, что потерял все цели в этой жизни, он просто сел в самолёт. У него было всё: талант, деньги, навыки — но он просто-напросто устал. Устал быть в постоянном поиске новых высот, устал быть в постоянной гонке со временем, устал быть лишь с самим собой. И он возвращается домой. Они втроём заселяются в большой дом, который присмотрели, ещё будучи в солнечной Франции. Эйми что-то щебечет о проектах, которые их ожидают, Томми подшучивает, что в их доме теперь будут оргии, а Тоби лишь нервно косится на окно. — Я хочу взять билет на поезд и съездить в родной город. Пройтись по забытым местам, ну освежить память, так сказать. — Потянуло на сентиментальность? — с усмешкой спрашивает Томми, получая пинок от девушки. — Поезжай, конечно, только не надолго. И если что обязательно пиши, понял? — она выглядит серьёзно, но понимающе. Тоби лишь улыбается в ответ и кивает головой. В этот же вечер он бронирует гостиницу и покупает билет на поезд.

***

Он с улыбкой глядит на знакомые проносящиеся за окном пейзажи полей, по которым носился тёплыми днями с Ранбу. С улыбкой покупает какао в родной кофейне, в которую часто заходил после уроков с Ранбу. С улыбкой бродит по городским улочкам, которые изучил вдоль и поперёк, прогуливая с Ранбу колледж. Воспоминания впервые не вызывают боль, лишь тёплую тоску, не скуку. Тоску по кому-то далёкому, по кому-то давно ушедшему. Он оставляет вещи в номере, стараясь не обращать внимания на плачевное состояние комнатушки, и садится на автобус прямиком до окраин. Родной дом кажется забытым и выцветшим, кадры его детства на заднем дворе сами затуманивают сознание. Наверное, он привлёк внимание, просто так стоя и смотря на заброшенный дом, который когда-то дышал жизнью, ведь его окликивает чей-то голос со стороны. Чей-то до боли знакомый голос… — Уилл? — Тоби оборачивается и, закрыв глаза от солнца ладонью, всматривается в собеседника на соседнем участке. — Тоби? — и оба неверяще смеются. — Уилл, Боже, сколько лет! — парень влетает в мужчину, заключая в крепкие объятия. Уилл был немногим старше парня, и казался тем ещё мудаком, снисходительно глядящем на новоприбывшего, но, разговорившись однажды, Тоби понял, как сильно ошибался. У него была замечательная семья. Парень вспоминает заботливого Фила, который то помогал Тоби чинить велосипед, то кормил пирожками, то подвозил до колледжа, и улыбается. Его мама была удивительно мудрой женщиной, которую уважали, наверное, все люди, знавшие её. Именно ей родители Тоби и отдали дубликат ключей от своего дома перед самым отъездом. Как раз на такой случай. — Какими судьбами ты здесь? Ты же был… напомни… во Франции, кажется, да? — мужчина принимается рассматривать повзрослевшего парня, которого помнит ещё подростком. — Revenu tout droit du pays du soleil d'été et des champs de fleurs, — ломано протараторил шатен, с улыбкой глядя на удивлённого собеседника. — Да надоело мне, вот, решил вернуться. Я не один, с друзьями. Решили остановиться на окраине Брайтона. Je ne savais pas que tu parlais français. — Ох, "Если б не страдали нравы", быть может, показал бы результат получше, — оба рассмеялись. Именно таким и помнит Уилла Тоби: начитанным и умным, но в то же время удивительно живым и простым. — Учил его, когда был маленьким, мама говорила на нём, как на родном, — Тоби замечает мимолётную грусть в чужих глазах, но не придаёт этому никакого значения. Вдруг оба мужчины оборачиваются на громкое «папа!», и Тоби видит несущегося к Уиллу мальчика лет пяти. Он удивлённо вскидывает брови, глядя, как легко собеседник поднимает на руки ребёнка. — Флорис, скажи «привет» дяде Тоби, я его ещё крохой помню. Ребёнок, обвивая рукой шею отца, тыкает пальчиком в нос Тоби и хихикает, выговаривая картавое «привет». У мальчика карие глаза и уже достаточно по-лисьи острые черты лица, прямо как у Уилла. Его глаза начинают слезиться, и он спешит отвернуться, чтобы не быть замеченным. Тоби жил здесь всего два года, но он привязался к Уиллу, и видеть, как он повзрослел, было… удивительно? — Солнышко, — Тоби вздрагивает, — беги, передай маме, что я скоро подойду на обед. Скажи, у нас гости! — он опускает сына на асфальт. — Что ты, я не хочу напрягать твою семью. — Ой, да брось ты, я не отпущу тебя так просто. Слушай! У мамы ведь были ключи от вашего дома, не хочешь заглянуть? — Даже не знаю, если честно. Всё такое… далёкое, — он пожимает плечами. — Расскажи лучше, как там твои родители? Они идут в дом Уилла, когда мужчина вздыхает с какой-то грустной улыбкой. — Папа неплохо, ушёл на пенсию, но жалуется, как ему скучно, — оба усмехаются, заходя в дом. Как это похоже на Фила! — Ну, а мама захворала ещё несколько лет назад. Она… умерла прошлой осенью. Их окутывает неприятная тишина, и Уилл трёт нос. — Так, — он будто скидывает грусть со своих плеч, подобно одеялу. — Она оставляла тебе что-то. Иногда выходила к вашему порогу и возвращалась с письмами, начала складывать их в коробку. Я всё спрашивал, зачем она это делает, она говорила, это даст свои плоды. Когда её приковало к койке, она меня просила ходить. Я не читал, ты не подумай! — мужчины поднимаются на второй этаж, заходят в одну из многочисленных комнат, и Уилл достаёт из-под кровати коробку, на которой мелким почерком написано «для Тоби». Он присаживается на край кровати, принимаясь отковыривать скотч. — А и… Марк приходил. Последний раз лет семь назад. — Он что-то говорил про меня? — вырывается само. Тоби ничего не может с собой поделать. — Скорее, для тебя. Только что уезжает в штаты, — Уилл стоит в дверях и, вздохнув, уходит, оставляя парня наедине с собой. Слишком много событий. Слишком много информации, слишком много чувств и воспоминаний. Тоби находится словно в прострации, когда глядит на стопочку писем и какие-то вещи. Нет сомнений, кто был отправителем. Его сердце сжимается, и он пересаживается на пол. Все письма, ожидаемо, подписаны буквой Р. Он берёт в руки чужие пыльные наушники и сразу вспоминает, как постоянно стягивал их с чужой головы. Он вешает их себе на шею. Помимо наушников, в коробке лежит чёрный мешочек, из которого вываливаются две разноцветные фенечки, камень аметиста и розового кварца, кассета, на которой наклеено «любимому», и два красных сердечка, вырезанных из бумаги. Он долго рассматривает вещи, но вздрагивает и переключается на письма. «Здравствуй, Тоби! Наверное, ты уехал к бабушке и опять забыл меня предупредить, дурень. Я пишу, чтобы ты знал, что ты — идиот! Но, ладно, с кем ни бывает. Позвони мне, когда вернёшься. Я буду ждать! Люблю тебя :) Вечно твой, Марк» Тоби жмурится от этой наивной искренности, от детского незнания. Ему почти больно. «Здравствуй. Прошёл месяц и я, честно сказать, начинаю волноваться. Будь в порядке будь в порядке будь в порядке будь в порядке. Я ещё не спрашивал у твоих соседей, но знай, ещё немного, и моё терпение лопнет, ахаха! Нет, правда, где ты? Вечно твой, Марк» На губах мужчины выступает почти маниакальная усмешка. Он бросил его. Бросил, ничего не объяснив, и сейчас он полон к себе ненависти так, как никогда раньше. «Здравствуй, Тоби! Я всё ещё переживаю за тебя, и мне тебя очень не хватает, но я решил не унывать, именно этому ты и учил меня! Не знаю, когда ты вернёшься, ведь прошло уже три месяца, но надеюсь, ты получишь эти письма. Они почему-то исчезают с порога — я приезжал к твоему дому, пусто. И на пороге, и в окнах. Я в порядке, стараюсь не думать о плохом. Закончил колледж на отлично, начал больше общаться с одноклассниками. Ну, знаешь, появилось время) не виню тебя! Знаю, что ты занят. Без понятия, чем, но на твоё исчезновение явно есть причины. Я люблю тебя. Очень сильно люблю. Вечно твой, Марк» «Я потерял надежду писать сюда. Опять приезжал к твоему дому, всё выглядит таким… пустым без тебя. Задний двор, колледж, поля, город — всё. Я очень скучаю по тебе, но знаю, что ничего не могу с этим поделать. Чувствую себя дураком, а от слёз на бумаге размываются чернила. Люблю тебя.» «Почему ты не сказал, что уезжаешь? Специально, да? Всегда, наверное, хотел ранить меня, тебе ведь было всё равно на меня. Всегда. Я даже не знаю, зачем пишу тебе это письмо, ты же всё равно его не прочитаешь. Ненавижу тебя. Ненавижу тебя так сильно, что сводит скулы. Почему ты поступил так со мной? Почему ты так жесток? Марк» Его дрожащие пальцы натыкаются на последнее письмо. В груди — выжженное поле, в голове — рой. Он хочет вырвать своё сердце, чтобы избавиться от этой боли. «Здравствуй, Тоби. Я долго не писал: не мог перешагнуть через себя. Прошлое письмо было ошибкой, хотя там и были мои искренние эмоции. Кристин сказала, что собирает мои письма (вот, куда они пропадали!). Мне всё ещё очень больно и тяжело, но я понимаю, что мне надо двигаться вперёд. Я встретил парня. Он милый и весёлый, мы легко понимаем друг друга. Он поцеловал меня месяц назад, и сейчас мы, наверное, пара, или что-то такое. Он замечательный и любит меня, но я ненавижу себя за неспособность ответить ему тем же. Знаешь, я, да и ты тоже, думал, что наши чувства друг к другу были игрушкой. Тогда они казались серьёзнее некуда, но, смотря на это через вереницу времени, я понимаю, что мы были просто неопытными детьми, которые хотели хоть как-то познать мир вокруг. С помощью друг друга. Но сейчас я осознал, что никого не любил так искренне, как тебя. Глупо, правда? Но мои чувства к тебе были самым настоящим, что вообще было во мне когда-либо. А помнишь, как мы сбегали с уроков и целовались в школьном туалете? Ты так цеплялся за мою рубашку. Мило. Помнишь нашу первую ночёвку? Я тогда расплакался и говорил, как сильно боюсь потерять тебя. Ты целовал меня в макушку и гладил по спине, успокаивая. Я часто возвращаюсь к этим беззаботным воспоминаниям, пытаясь убежать от серой рутины вокруг. Это моё последнее письмо, мне нечего тебе больше сказать. Я надеюсь, ты получишь эти письма и поймёшь всё, что я чувствовал. Я не ненавижу. Я всё ещё люблю. И я прощаю тебя. Будь счастлив. Вечно твой, Марк» И всё. Простой выдох. Оборванная нить. Последний тик часов. Тоби пусто глядит перед собой, и его трясёт от накатывающей истерики. Ранбу помнил. Всё это время помнил и любил. И он был прав в своём последнем письме. Как бы сильно Тоби не закрывал своё сердце, как бы сильно Тоби не прятал свою душу, как бы сильно Тоби не внушал себе, что всё то было ребячеством, он всё ещё один. Все связи были случайными, он находился в постоянном поиске, но его цель ждала его в Англии. Вот оно, осознание. Он никого не любил так сильно, как несуразного мальчика с серыми глазами. Он никого не любил так сильно, как высокого ребёнка с вечными наушниками на шее. Он никого не любил так сильно, как любил Ранбу. Письма выпадают из его рук, и он утыкается в сгиб локтя, начиная плакать.