Неблагодарная собака

      Когда-то ему была необходима твёрдая ладонь, что держала бы на правильном пути, не давая и возможности оступиться.       А сейчас он взахлёб кусал эту руку, желая избавиться от неё.       Всё начиналось с простого, как в любой другой трагедии, будто всё это было лишь чьей-то игрой.       Закончилась тяжёлая битва, а измотанное тело ужасающе ныло, требуя к себе заботливого внимания, а не безразличного изнурительного использования.       Отец был повержен, гомункулы убиты. Эдварду Элрику стоило бы облегчённо выдохнуть, но то и дело маячащее на грани сознания мысль не давала покоя. Стоило только кинуть взгляд на десятки шныряющих туда-сюда голов по Центру, как попытка найти светловолосую голову заканчивалась провалом.       Тиски, сковавшие тёплое сердце, не давали глубоко вздохнуть, и стоило ему остаться наедине в душном поезде, как он задыхался, хватаясь пальцами за шею.       Почему же эта история просто не могла прекратиться тогда? Когда Хоэнхайм закрывает его собой, в обессилии сваливаясь грудой мышц на Эдварда, задавливая в развалинах. Почему такое геройство вызывает в нём жуткую боль и сожаление о своих поступках и словах, стоит только вспомнить всё то, что он наговорил отцу?       Эта мука сжигает дотла все попытки наконец вкусить мирной жизни, и, несмотря на присутствие настоящего тела Альфонса Элрика, Эдварду кажется, что битва ещё не закончилась? Его параноидальная сущность вопит в ужасе, и он не может отделаться от мысли, что в этом виноват он сам.       Эдварду больно смотреть на поля из зелёной свежей травы, вдыхая полной грудью чистый воздух. В нем колышется чувство давно минувшей грусти, какая была в те далёкие года одиночества.       Что-то рвётся в его душе, пытаясь вернуть утраченное, вновь, как отчаянная попытка трансмутации человека. Но что на этот раз будет ценой?       Эдвард бредит во снах, хватаясь за неумолимые отголоски пламени солнца, тревожит весь дом, смыкая мокрые глаза и тяжело дыша. А после успокаивается, проваливаясь в дрёму.       Его ужасное состояние испарятся в миг, как мимолётное воспоминание, пузырьком лопая в воздухе.       Щуплые коленки прижаты к груди и Эдвард падает головой на них. Ему так уютно, что глаза слипаются сами, а грудь вздымается так легко, как никогда прежде.       Здесь он дома. Пока тяжёлые ладони не падают на плечи. Элрик вздрагивает всем своим естеством, но по каким-то причинам не может сдвинуться даже с места, лишь распахивая широко золотые глаза и слушая, как в ушах гулко отскакивает сердце, задребезжав испуганной трелью.       Руки мозолистые и сильные, совсем не как его. Привычные к работе, они наглаживают предплечья, проскальзывая в подмышки и хватая за грудь, затискивая ближе к себе.       Теплое тело прижимается со спины, твёрдой горой возвышаясь над ним и краем глаза Эдвард улавливает блондинистые пряди, свесившиеся над головой.       Во рту резко пересыхает, а огоньки в комнате по велению чьей-то злобной судьбы затухают, вовлекая весь этот мир в жуткий сумрак.       — Отец всегда тебя любит, Эдвард.       Он вскидывает голову, откидывая потное одеяло на пол.       А после, как проклятие, раз за разом, это повторяется. Всегда по разному. Где-то он лежит на кровати, где-то в ванной, где в кабинете за столом. Эдвард потерялся в миражах и реальности, скользит смутной тенью между комнатами дома, открывает и смотрит на места, где во снах был его отец, втягивает носом воздух и плачет от отсутствия знакомого одеколона.       Брат покинул его также быстро, как получил тело. С глазами, сияющими от восторга и любопытства, он намеревается изучить рентандзюцу в Ксероксе, смущаясь от разного рода намёков о Мэй. Эдвард хлопает его по плечу и серо улыбается, обещая спокойно жить и дожидаться его дома.       Но дома был только он и тень.       Блуждающая по пятам и подстерегающая за углом.       Элрик хватается за горло, мечтая приоткрыть окно, но ноги наливаются тяжестью, как если бы их прижали бёдрами к кровати. Лёгкие невыносимо горят, и смаргивая холодные слёзы, его ресницы трепещут от страха, когда чужое лицо нависает над его.       — Я отдал жизнь за тебя, Эдвард. Это лучшее доказательство моей любви к тебе, — пробегающие мурашки по коже появляются от ладони на щеке, что очерчивала скулы и то и дело подбегала к уголкам губ, игриво дразнясь. Эдвард потерялся между миражом и реальностью, снуя тенью между комнатами.       А следующей ночью его обнимают, крепко прижимая к себе, словно тряпичную куклу, и от этого Эдвард задыхается, пытаясь отбиться ладонями от Хоэнхайма, что прятал сырое лицо на голом плече сына.       И трепещутся его губы, кусая губы отца. И хватает запястьем резинку волос Хоэнхайма, сжимая в кулак ладонь и оттягивая его от себя.       Эдварду не легче.       И пинает коленом в подбородок знакомое лицо. И швыряет вазы в него, с кровоточащими ладонями хватаясь за мокрое лицо.       Он потерян, как никогда в жизни. Без сил, так обогревающих его сердце. Без брата, без Уинри, без отца…       Его стягивают в объятия, прижимает к груди и дают выплакаться навзрыд, размазывая по светлой рубашке кровь и слёзы, ломая остатки гордости, теплившейся в груди.       И когда приходит время кусать ладони, Эдвард только улыбается.       — Я тоже люблю тебя, отец.