лёгкое касание

Фенрис всегда идёт твёрдо, с прямой спиной и сжатыми в кулаки руками, будто в любой момент готова сорваться на марш в сторону империи Тевинтер. Перед ней расступаются статуи рабов в Казематах и скалы Рваного берега, ей и Хоук готова уступить дорогу, но Фенрис перед ней всегда останавливается и чуть склоняет голову набок. И так хочется сразу её подхватить, прижать со всей силы к груди, но на ней всё ещё плотно сидят шипастые доспехи — а вся плоть изрезана шрамами, искусана и разрисована болью. Притт иногда боится касаться Фенрис до нестерпимой дрожи в пальцах. Хочет — но не может себе позволить. А Фенрис — как сейчас — становится перед ней на колени и подставляет голову. Можешь приласкать меня, точно дворового пса. Можешь прогнать. Можешь вырвать сердце. Притт Хоук всегда зарывается тонкими пальцами в короткие белые волосы и чувствует захлёстывающий покой. — Ну что ты, Фенрис, — в её голосе всегда остаётся весёлая искра, но сердце бьётся исступлённо и отчаянно, — поднимайся. Ну мы же договаривались, что так делать не нужно. — Мне хочется, — глухо отзывается Фенрис и сбрасывает железную перчатку, чтобы чистой рукой прикоснуться к щиколотке. — Мне так хочется… быть твоей. — Ты моя, солнце. Сияющая и невероятная. Слышать тихую усмешку Фенрис всегда радостно до горечи. — Ты останешься сегодня на ночь? — уточняет Хоук, зарываясь в ломкие, сухие волосы, родные до невозможного. Фенрис кивает — уверенно, отчего дрожь пробегает вдоль позвоночника — и поднимается с колен. — Я хотела сегодня посидеть в горячей ванной. Может, составишь мне компанию? Может, позволишь увидеть себя полностью оголённым нервом, запёкшейся кровавой раной — и прикоснуться? — Почему бы и нет? — Фенрис вместе с этими словами расстёгивает колючие доспехи, вторую перчатку бросает в угол и остаётся в одной рубашке. Даже так она кажется высеченной из мрамора статуей победительницы. Хоук не может не прикоснуться к её прохладной коже — между лириумными метками, только бы не навредить — и не добавить, смеясь: — А ты решительно действуешь. — Это всё твоё влияние, — в её улыбке проскальзывает невыразимая нежность. — С тобой невозможно просто стоять спокойно. — Кто бы говорил! Хоук ведёт её глубже в комнату, где остывает уже готовая ванна. Точно так же снимает с себя лёгкие доспехи разбойницы вместе с тяжестью прожитого дня и позволяет Фенрис грубыми цепкими пальцами помочь расстегнуть одну из застёжек. Они садятся в деревянную бадью вместе и несколько минут молча нежатся в тёплой воде. Отпустить и забыть. Это основные догмы Киркволла — без них можно выгрызть собственное сердце. Отпустить всех безумцев и забыть каждое слово, услышанное в Клоаке. Прийти к новому дню с незамутнённо-острым клинком. У Фенрис это выходит из рук вон плохо. Её брови вечно сведены к переносице, а губы плотно сжаты — и из грудной клетки не выпархивает ни плохих, ни хороших слов. Она хранит каждую мелочь, но не бережно протирая от пыли, а скрываясь медленно под завалом. — Повернись. — М? — Фенрис не понимает, к чему это, но доверяет настолько, что поворачивается тут же. — Я потру тебе спину. Осторожно. «Потому что какой бы сильной ты ни выглядела, ты вот-вот расколешься надвое.» Хоук прикасается мочалкой к её коже, кое-где ободранной, бережно, водит пальцами вдоль лириумных рисунков и, повинуясь чему-то непреодолимому (любви?), наклоняется к острому уху эльфийки: — Я люблю тебя. Ты знаешь, Фенрис? Я не так уж часто это говорю. Слишком уж пафосно звучит. А я простушка из деревеньки Лотеринг. Но я правда люблю. Порывом она обнимает Фенрис и подтягивает поближе к себе. Та ничего не отвечает — и только кончики смуглых ушей чуть краснеют. Проходит достаточно времени, прежде чем Фенрис тихо, небрежно бросает: — Я тоже тебя люблю. Она позволяет себе отклониться, навалиться всем весом на Хоук — и утонуть в тепле. Вода к этому времени становится прохладной, а ей жарко почти, потому что Притт Хоук — персональное солнце. Особенно хороша она, когда улыбается одним краешком губ. Значит шутку придумала. И сама же потом долго смеяться над ней будет, пока рыцарь-командор Каллен останется стоять пнём. — Удобно тебе, луна моя? — хихикает над её макушкой Хоук и мягко кладёт руки ей на грудь. — Так я солнце или луна? — Будешь придираться, назову свечкой. — Это ещё почему? — В темноте светишься. Фенрис не отвечает, затаивает обиду — и точным движением руки брызгает водой Хоук в лицо. — Так нечестно! Они заливают пол водой, но обе остаются абсолютно счастливыми — потому что запястья Хоук оказываются прижаты к кровати руками Фенрис. Та тяжело дышит, и тёплое дыхание щекочет скулу Хоук. — Ты не жалеешь, что остаёшься со мной? — Я никогда не буду об этом сожалеть, Хоук. Рядом с Фенрис спится спокойнее всего.