Трудности фигбуговского перевода

— О, явилс-си, не запылилс-си. Дородная женщина перегородила калитку во двор. Окатила Семёна взглядом особиста и вцепилась в лицо расстрельной статьей. — Бабка его так любила, домик справный в наследство оставила, пестрýшек, телкá, порося́, а он год свою морду не кажет! Городским совсем заделался, да? Ва-ажным стал, брезгуешь нами, деревенскими. Небось, дом продавать припёрся, — не вопрос, утверждение. Крупные руки скрестились на внушительной груди, делая позу женщины ещё более устрашающей. — А скотинка-то бабкина тю-тю, после похорон всю по домам разобрали, не докажешь теперь. Семён весь скукожился, сгорбил свои метр девяносто и покаянно опустил русую голову. — Тёть Рай, ну вы чего? — прогудел, переминаясь с ноги на ногу. Он всегда побаивался бабушкиной соседки, которая и коня на скаку, и в горящую избу, и двух мужиков в бараний рог — запросто. — Не собираюсь я ничего продавать, просто не мог вырваться раньше. Батя болел, на работе аврал за авралом, а теперь вот уволился и решил сюда перебраться. Взгляд женщины моментально подобрел, залучился. Сочувственное: «Ох-х», и Семёна обнимают заботливые руки, кутая в защиту и душевное тепло. — Ну, пошли в дом, сердешный, неча у калитки стоять, сплетников деревенских подкармливать. Ты ополоснись с дороги — там ведро с колодезной водой у плиты, а я поесть принесу. Небось, соскучился по свежему сальцу с картошечкой, да с караваем из печи́, да с наливочкой на вишнёвой косточке. Расхваливая домашние разносолы, женщина легко подхватила чемодан, другой рукой обняла Семёна и, не обращая внимания на возмущённые трепыхания, добуксировала его до крыльца, где и оставила, вручив ключи. Внутрь Сёма шагнул с опаской, но дом не выглядел заброшено: везде чисто, светло, пахнет деревом и свежей побелкой, будто ждали в нём нового хозяина. — Конечно, ждали, — покивала вернувшаяся соседка. — Марья Васильна была твёрдо уверена, что вернёшься, и перед смертью наказала нам с Людкой порядок блюсти. Мы не верили, да никто в деревне не верил, но, чтобы ослушаться — так это ни-ни, очень бабку твою уважали и любили. Ужин прошёл в тёплой, дружественной… нет, семейной обстановке. Нежное, розовое сальцо под чистый, как слеза, самогон, запечённая картошечка под медовой сладости огурчик и хрустящие шляпки маринованных опят, густая наливка под черничный пирог, разговоры за жизнь и воспоминания о бабушке. Сёма чувствовал себя счастливым и расслабленным. Наверное, поэтому на соседкино «самую справную девку на деревне тебе просватаем» рубанул правду-матку: — Не нужны мне девки, тёть Рай. Мне парни нравятся. — Тю-у, — всплеснула та руками, — так ты из этих… мужеложцев что ли? Ох-х, горюшко какое. Сёма подобрался, готовясь к презрению, но отвращения во взгляде женщины не увидел, только искреннее сочувствие и теплоту. — Обидели тебя там, Сёмушка, да? Не приняли? — кивнула сама себе, не требуя ответа, и погладила по плечу. — Ничего-ничего, ты теперь дома, всё забудется-перемелется, и счастье обязательно найдёшь. Бобылём, конечно, не дело жить, но свободных мужеложцев у нас нету. Тьфу ты! Вообще нету их у нас, Сёмушка. Правда, районный центр недалече — съездишь, мож, найдёшь кого. Семёну хотелось и смеяться, и плакать. Вот как так? Образованные, воспитанные интернетом и демократическими ценностями люди отвернулись, побрезговали, консервативные родители охладели, а простая деревенская женщина, которой даже слово «гей» неизвестно, приняла, посочувствовала. Сёма всё-таки поплакал. Пустил слезу, когда тётка Рая ушла, маханул полстакана наливки и принялся себя жалеть, уставившись в стену невидящим взглядом. Потом выпил ещё немного, почти задремал и вдруг услышал посторонний звук. — Приве-е-ет. Семён подскочил на стуле и выпучил глаза. В дверях кухни стояло… нечто. Худое, косматое, с жидкой бородёнкой и огромными желто-зелёными глазами. Ростом «нечто» не впечатляло — полтора метра максимум, а вот нарядом… Огромная, непонятного цвета футболка болталась парашютом чуть выше пупка, ветхие — тронь, и рассыпятся — спортивки пузырились на коленях, удерживаясь на бёдрах не иначе на честном слове, а ноги украшали потрескавшиеся вьетнамки. Как есть ожившее огородное чучело! Семён сглотнул, сморгнул, вдохнул — чучело не исчезало. Более того, оно разулыбалось во все шестнадцать, которые выглядели как один за два, и кокетливо помахало ладонью. — Ты кто? — осторожно спросил Семён, стараясь не делать лишних движений. — Дёма, — чучело внезапно засмущалось. — Домовой я. Молодой, правда, ишшо, леший говорит, что вьюноша. Но это же… как там… крышесносно, да? — Почему? — Сёма откровенно тупил, продолжая изображать столб, только сидячий. — Так я же вас с тёткой подслушивал, — радостно-зубастая улыбка стала ещё шире, растянувшись в прямом смысле от уха до уха. — Всё-всё слышал и хочу тебя обрадовать: я готов до гроба быть твоей сладкой деткой! Семён икнул и закашлялся. Он ощущал себя персонажем сюрреалистического бреда: мало того, что разговаривает с мифическим существом, так оно ещё и ведёт себя как манерный пидор. А домовой продолжал медленно приближаться, при этом так вилял тазом, будто хулахуп крутил. — Мы обычно людям не показываемся, но я сразу понял: ты — моя судьба. А я твоя, — выдохнул, подойдя впритирку и обдавая Семёна сногсшибательным амбре старого тряпья, прелого дерева и почему-то парного молока. — А-а! — Семён отмер и машинально отмахнулся кулаком. Не пудóвым, конечно, но домовому хватило: он со скоростью пули влетел задницей в кадушку для засолки, громко крякнул и расплакался. Горько так, с подвыванием. Ощущение абсурдности происходящего неожиданно схлынуло. Остались только досада на себя и жалость к пострадавшему. «Сюр или не сюр, а живое ведь существо, подросток фактически, и о жизни ничего не знает, если о возрасте не соврал», — пристыдил себя Семён, присаживаясь перед плачущим на корточки. Спортивки домовёнка частично развалились, обнажив тощие, трогательно торчащие из кадушки ноги. «Такой смешной и неприкаянный. Ну, какая из него нечисть?», — подумал Сёма с удивлением и погладил Дёму по голове. — Ты прости меня, пожалуйста, сам не знаю, как так вышло. Домовёнок прекратил рыдать, шморгнул носом, окончательно успокаиваясь, но обиду всё же высказал. — Я хотел стать твоим обожэ, чтобы ты мой лук заценил и проникся, а ты меня — в ебальник. Семёна аж перекосило от этой тирады. — Где ты дури такой нахватался? — На этом, как его… фигбуге! Я знаешь, сколько читаю? Ого-го-го! Я самый читун фигбуга из всех домовых и лешаков, — Дёма гордо вскинул голову и подбоченился. — Думаешь, откуда я узнал про правильный лук? Оттуда! Щаз, — он потёр лоб и с чувством продекламировал: — Парень выглядел таким милым в растянутой, линялой футболке и мягких домашних штанах, пузырившихся на коленках. Лохматый, худенький — такой родной, что сердце защемило от любви и нежности. Хотелось рычать на весь мир: «Мой!», и присвоить себе насовсем. Домовёнок замолчал, выжидательно уставившись на Семёна, но не увидев особого понимания, выбрался из кадушки, придерживая остатки штанов, и крутанулся вокруг своей оси. — Ну и вот. Я достаточно милый? Сёму порвало. Он ржал как ненормальный, захлёбываясь воздухом и вытирая слёзы. Отсмеявшись, состроил альфасамцовую рожу и потянул вкрадчивым голосом, склоняясь к растерянному лицу незадачливого ухажёра. — А ты знаешь, что будет потом? Когда я захочу присвоить тебя себе? Дёма почему-то не испугался. Наоборот, аж подпрыгнул от радости и часто-часто закивал. — Знаю! Ты будешь толкаться в мою сладкую, тесную глубину, а я сладострастно кричать: «О, да-а-а! Ещё глубже, любимый, о-да-а-а!». — Господи, какая пошлятина, — Семёну захотелось побиться лбом о стену. — А чо опять не так? — выпучил глаза домовёнок. — Ты не любишь толкаться в глубину? А-а, понятненько, ты любишь, чтоб в твою сладкую глубину толкались. Я умею, — и словно сдулся, — Ну… теоретически. — Да замолчи ты уже, недогей фикбуковский! Не люблю. В смысле, люблю, но не так. — А как? — Дёма заинтересованно замер. — Да блин! — Семён всё же побился головой о стену — пусть только мысленно, но помогло. — Это называется заниматься любовью, трахаться, секситься, на худой конец…бля, забудь последние два слова. В общем, ни один нормальный мужик не говорит и не думает о толкании в сладкую глубину и не вопит, как шлюха в третьесортной порнухе. Стоп, — отмахнулся от раскрывшего рот домового, — молчи и слушай. Гей такой же мужчина, как и все. Он в любой позиции пыхтит, стонет, может рыкнуть, когда кончает, но не вот это всё. Понимаешь? Дёма энергично закивал головой, глядя на Семёна как на оракула, и тот постарался донести неискушённому в реальных человеческих отношениях существу (да вообще ни в чём не искушённому, судя по поведению) ещё одну важную мысль. — Но главное — без взаимной симпатии и обоюдного желания никакого секса не получится. Ты уж прости, но у меня на тебя не встанет. — Кто? — Конь в пальто! — вызверился Семён и тяжело вздохнул. — Да пойми ты, чудо, чтобы стать моим обожэ и потом вместе до гроба, даже симпатии мало. Любовь нужна, понимаешь? А я тебя не полюблю, не мой ты типаж, ничего не поделаешь. — Никогда-никогда не полюбишь? — Извини. От повисшей в кухне тишины Семёну стало неуютно. Вроде всё правильно сказал, а чувство было такое, словно щенка приблудного пнул — вроде не со зла, но всё равно на душе мерзко. Внезапно в голову пришла идея. — Дём, хочешь стать моим названым братом? Тогда я буду тебя любить, просто иначе. — Без секситься? — Без. Но это не отменяет любовь. — А отцом можешь? — Могу и отцом, — рассмеялся Семён. — Приёмным. Вай нот? Вот побреем тебя, подстрижём, приоденем и можно в райцентр — сначала документы сделать, потом опеку оформить. От громогласного «йе-эс!» зазвенело в ушах. Семён с улыбкой наблюдал за скачущим по кухне домовым, удивляясь, как у того получается размахивать руками и при этом не терять остатки штанов. Колдовство, не иначе. Через пять минут радостная вакханалия улеглась, Дёма плюхнулся на стул и застыл в позе роденовского Мыслителя. Семён молча ждал. И дождался предложения, от которого не хотелось отказаться. Правда, сначала будущий приёмный сын выяснил, что за зверь такой «типаж» и какой из них подойдёт Семёну. Потом ненадолго задумался и засветился стоваттной лампочкой. — Так Гилли же! Вот я тормоз. А потом полчаса воодушевлённо рассказывал про доброго, немногословного, красивого, отзывчивого, иногда дикого, но отходчивого, загадочного и со всех сторон замечательного и очень одинокого Гилли, который когда-то приехал погостить к дядьке Лесовику, да так и остался жить в березняке, раскинувшемся на километры вокруг деревни. Сёма заслушался — в сравнении с красноречием Дёмы, промоутеры шли курить бамбук. Немного сквикнуло, что Гилли не человек, но снявши голову, по волосам не плачут, и Семён согласился на встречу. Но, только если сам лесной дух не будет против. Через пару дней Дёма разбудил его задолго до рассвета. Притопывал от нетерпения, тянул за руку, уверенно лавируя между берёз, пока не вывел на залитую серебристым светом полянку и оставил одного, юркнув куда-то в кусты. Семён в растерянности огляделся и вздрогнул, увидев отделившуюся от старой берёзы тень. Лесной дух оказался завораживающе красивым. Высокий, стройный, с оливковой кожей и косицами черных волос, с колдовскими ярко-зелёными глазами и идеальными пропорциями лица, будто вырезанными талантливым резчиком по дереву. Неземной образ немного портили крупные волосатые ноги, но это почему-то не отталкивало — на фоне наряда, сплетённого из мха и тонких лиственных веточек, они смотрелись гармонично. Взгляды столкнулись, и Семён утонул в насыщенной зелени. Он будто падал в неё и видел яркие картинки. Вот они с Гилли сидят в душистой траве, наблюдая, как гаснут звёзды, и проснувшееся солнце золотит верхушки берёз. Вот они утопают в мягкой перине, утомлённые страстью и любовной игрой, но так и не насытившиеся друг другом. Вот щедро делятся с деревенскими жителями дарами леса, подбрасывая к порогам корзины и туески, и смеются, вспоминая ошарашенные лица. Так много картинок, и все такие правильные — Семён сердцем чувствовал. «Это моё будущее», — с восторгом понял он. «Наше будущее», — погладил сознание шелестящий, бархатный голос, даря уверенность и защиту. Дёма наблюдал за Гилли и Семёном из густого малинника и лыбился во все шестнадцать. — Ну вот, теперь и у меня будет настоящая семья. Альфа-папа, омега-папа и я.