Охотник

- Господи, почему я, ну почему, почему это всегда я? - бормотала Гермиона. Она разжала Малфою зубы (и потом еще долго содрогалась при взгляде на отпечаток, оставшийся на волшебной палочке), подсунула ему под плечи мантию, чтобы запрокинуть голову назад, зажала Драко нос и, набрав полную грудь воздуха, выдохнула ему в легкие. Грудная клетка приподнялась и спалась. - Господи, почему я... Энервейт!.. - и снова сделала вдох за двоих. И еще один. А выдох он сделал сам. Следующий вдох - тоже. И тут же захрипел, застонал от боли, засучил ногами. Его голова мотнулась из стороны в сторону на неприятно удлинившейся шее с сизой странгуляционной полосой поперек. Полоса ее отрезвила, причитать от жалости к себе больше не хотелось. - Не двигайся. Словно он действительно мог двинуться. Она работала, мысленно переворачивая страницы «Первой магической помощи», а когда закончила и подняла голову, их взгляды встретились. - Очнулся? Слышишь меня? Малфой закрыл и снова открыл глаза. - Больно? Он опять закрыл и открыл глаза. - Кто с тобой так?.. Веки Малфоя не дрогнули, взгляд был устремлен ей прямо в зрачки. - Ты это… сам?.. Его глаза закрылись и опять открылись. По спине Гермионы прошел нехороший холодок, но все расспросы, зачем Малфой решил сунуть голову в петлю, сейчас выглядели более чем неуместными (Что значит «неуместными»?! Честное слово, я вообще знать ничего об этом не желаю! Прим. Гермионы); она жестом попросила Малфоя чуть приподнять подбородок. Драко подчинился. - Сейчас. Еще одно, и будет полегче. Она так устала, что с трудом могла сфокусироваться, и подействовало только четвертое по счету Обезболивающее Заклятье, после которого говорить Малфой по-прежнему не мог, зато смог сесть. Гермиона откинулась к стене рядом, стукнувшись затылком о холодный камень. Потолок уходил в заиндевевшую темноту, из которой, переливчато искрясь в свете факела, время от времени падали одинокие снежинки. Гермиона шмыгнула заложенным от холода носом и поняла, что магия истощила ее чуть более чем полностью, а тут еще Малфоя надо в лазарет доставить… Она потянулась к монете в кармане мантии и поняла, что та давно пульсирует – Рон и Гарри искали ее и, наверное, вот-вот найдут. …отлично. Или… нет? - Зачем ты это сделал?... – она покосилась на Малфоя. Тот, не открывая глаз, скривился. «Ты все равно не поймешь.» - А ты попробуй объяснить. «У меня были причины.» Придурок. Он некоторое время посидел, потом нашарил в кармане записку, предназначавшуюся стать предсмертной, помедлил, взвешивая все за и против, и так и не определившись, зачем и стоит ли, кинул ее Гермионе на мантию. Адресовалось послание Люциусу Малфою, но Гермиона успела прочитать только первую фразу - послышался топот, и из-за угла вылетели Гарри с Роном. За мгновение до их появления Малфой успел выдернуть пергамент из ее руки и убедительно прикинулся бездыханным снова. - Гермиона!!! С палочками наготове, гриффиндорцы оценили представшую их глазам картину. Рон замахнулся, и Малфоя спас только громкий вопль Гермионы: - Нет!!! Не надо, Рон! Гарри, с первого взгляда оценивший обстановку, уже сидел перед ней на корточках и пытался проверить на целость и сохранность. Рон присмотрелся к очень достоверно изображающему обморок слизеринцу и, только сейчас заметив носилки, опустил палочку. В его глазах появилась обреченность. - Все те же, все там же... Одно из двух: либо это то, что я думаю, либо да мерлинову ж матушку гиппогрифом!.. Молодец, за что ты его так? - Это не я!.. Гарри, со мной все в порядке, перестань... Но оценив ледяной холод ее рук, он снял свою мантию и накинул ей на плечи. - Умеешь ты пугать, Гермиона... - ворчал Рон, обшаривая малфоевские карманы с ловкостью профессионального карманника. Слизеринец едва заметно нахмурился. - Мы уж решили - все, конец... - Что тут было? Если не ты, то кто его так, Гермиона? Гарри присел на корточки рядом с Малфоем, приподнял и отпустил его руку. Рука безвольно упала на мантию. - Он... - Гермионе показалось, что брови слизеринца дрогнули, и, сама не зная, почему, она соврала: - Я уже нашла его таким… Не знаю, что случилось, но его нужно срочно к мадам Помфри... Гарри и Рон, переосмыслив ситуацию, синхронно вскочили уже с палочками наизготовку. Коридор был пуст, но кого это могло обмануть?.. - Здесь никого не было, - поторопилась успокоить их Гермиона. – Возможно, просто какая-то ловушка. Помогите с носилками, его нужно срочно доставить в лазарет… - Да ну нафиг! Ногами допинаем. …я тебе это припомню, Уизли. - Рон! - Ладно, ладно, мне нетрудно... Рон очень убедительно изображал неимоверные моральные страдания, когда они с Гарри в две палочки не слишком бережно бухнули слизеринца на носилки. - Я вперед на всякий. Рон возглавил колонну, носилки, покачиваясь, поплыли следом. Гарри приобнял Гермиону за плечи, и стоило ей почувствовать вокруг себя его руку, как силы иссякли окончательно. Она беззвучно заплакала - от страха, усталости, а еще - от осознания того, что только что предотвратила. Она почему-то совершенно точно знала, что это не было ловушкой, что это не было очередным малфоевским спектаклем – она и правда случайно оказалась в нужном месте в нужное время… Что должно произойти с человеком, чтобы он решил наложить на себя руки таким жутким способом? И что было бы, найди я его минутой позже?.. И почему снова я?! «Пусть не только моя жизнь, но и смерть моя станет твоим позором, отец.» Она бросила взгляд на плывущую по воздуху фигуру и не почувствовала всплеска привычной враждебности. Никакие «это же Малфой», никакие воспоминания не подействовали: на второй чаше весов лежала пусть малфоевская, однако же человеческая жизнь, опостылевшая обладателю настолько, что он решил своей рукой ее оборвать. Они спустились по пустой лестнице в столь же необитаемый коридор, и Гарри сверился с картой, прикидывая, как, не привлекая ничьего внимания, добраться до лазарета самым коротким путем. - Слушайте, а ведь мы это уже проходили, причем не раз, - поделился Рон, замыкающий процессию. Пока Гарри изучал карту, а Гермиона ему светила, он от нечего делать, начал раскачивать носилки, заставляя их ударяться то об одну стену, то о другую. Малфой едва слышно похрюкивал, но других признаков жизни по-прежнему не подавал. - Такое ощущение, что это у нас карма такая - раз в год играть с Малфоем в больничку. О, - встрепенулся Рон, - слушайте, а давайте на нем опять что-нибудь прикольное напишем!.. Чтобы не нарушать традиции! На этот раз с носилок раздался возмущенный хрип, сменившийся сдавленным стоном. - Никак очухался!.. Ну, что, придурок, допрыгался наконец-то? - Перестань, Рон, - одернул его Гарри. Гермиона молчала. Ей казалась, что любая фраза прозвучит фальшиво. Она хотела как можно быстрей сдать Малфоя на попечение фельдшерицы, лечь спать и забыть сегодняшний день. За-быть. - Что молчишь, рожа слизеринская? Колись, кому я должен с благодарностью пожать его крепкую руку?.. Кто тебя так приложил? - Рон, уймись! - не выдержала Гермиона. - Хватит уже!.. Тот покосился и с явным неудовольствием пробурчал: - Ладно, ладно. Уж и пошутить нельзя... Не произнеся больше ни слова, они добрались до лазарета, где препоручили Малфоя мадам Помфри, чьи глаза расширились, стоило ей увидеть даже не носилки, а бледное, как полотно, лицо вошедшей первой Гермионы. Потом невкусно пахло нашатырным спиртом, валерианой и камфарой, Гермиона за ширмой что-то шепотом рассказывала, а Гарри и Рон ждали: Гарри - Гермиону, а Рону просто лень было возвращаться в Гриффиндорскую башню в одиночестве, поэтому он сидел на неприятно холодящем седалище металлическом табурете и с ностальгией смотрел по сторонам. Вот тут они со Станой... Он подошел к кровати в дальнем углу. Застеленная накрахмаленным до хруста бельем, та выглядела крайне торжественно и скорбно, напоминая запорошенный снегом безымянный могильный холмик. Оставшийся один Гарри снова посмотрел на Гермиону, которую о чем-то с пристрастием спрашивала мадам Помфри. Гермиона, устало потирая лоб, отхлебывала пахнущий мелиссой и сосновыми иголками чай из большой кружки и отвечала. Судя по всему, конца этому в ближайшее время не предвиделось. Значит, заканчивать с подземельем придется завтра... Ну, может, оно и к лучшему. Гарри вздохнул, пропустив негромкое: - Поттер... - а потом чуть громче: - Поттер!.. Он отодвинул льняное полотно соседней ширмы. На него злыми глазами смотрел с постели Малфой. - Ты... Это ты… - просипел слизеринец, - ты во всем виноват. Вернул себе память, да?.. Доволен, да? - увидев, что Гарри явно не понимает, о чем речь, и, кажется, готов это списать на невменяемость, Малфой потянул вверх рукав пижамы, обнажив Знак Мрака: - А с этим кто теперь должен разбираться?.. - и издал странный горловой звук – как будто то ли собирался запеть, то ли сдерживал рвоту. Гарри молчал, но теперь уже по другой причине. Во-первых, ему просто нечего было сказать. А во-вторых... За стеклами очков его глаза потемнели, но кроме Малфоя заметить это было некому, тот же находился в таком состоянии, что не заметил бы даже собственного батюшку, вздумай Люциус появиться сейчас в лазарете: заклятия, наложенные Гермионой, хитрым образом наложились на снадобья и заклятия мадам Помфри, поэтому в голове у Драко сейчас гудело, по венам бегали розовые пушистые пузырики, раздражающе хотелось петь – фельдшерица слегка промахнулась с дозировкой успокоительных. - Великий Поттер в своем репертуаре – понятия не... - Драко схватился за горло, пытаясь подавить прорывающуюся руладу, и закончил едва слышно: - …не имеет, что происходит... Думаешь только о себе. Как и всегда. - Че-т я не понял, - когда было нужно, Рон обладал феноменатльным слухом, - ты кого сейчас обвиняешь, хорек недодушенный? Гарри остановил друга, дернув его за рукав. - Я этого не хотел. И все исправлю, вот увидишь. Совсем скоро. Глаза Рона полезли на лоб. Он оторопело переводил их с Малфоя на Гарри и обратно. - Как только мы с ним встретимся… Несмотря на розовый пух, добравшийся и до мозгов тоже, Драко сообразил, что происходит что-то странное. Рот его растерянно приоткрылся, и оттуда немедленно вырвалось: «Жарко, жарко, пламя ярко! Хороша в котле заварка!» - и рулада, почему-то йодлем. Мадам Помфри выглянула из-за плеча Гермионы и одним взмахом палочки погрузила Малфоя в глубокий сон. Рон за шиворот выволок Гарри из лазарета: - Сдурел?.. Ты хоть соображаешь, с кем разговариваешь?! Ты чего?! Гарри покачал головой. Вид у него был совершенно вменяемый. - Так надо. Три. Два. Один. Рон хлопнуло себя по лбу с такой силой, что аж сам поморщился. - На живца?.. проартикулировал он, косясь по сторонам. Гарри сделал движение бровями, которое могло означать: «Вроде того». Рон задумался, прикидывая шансы, потом покачал головой с восхищением и ужасом одновременно. И ухмыльнулся: - Значит, переквалифицируемся в охотников?.. Гарри еще раз неопределенно шевельнул бровями. Он не был уверен, что поступает правильно и совсем скоро не пожалеет о содеянном. - Только не вздумай сказать, что собираешься делать все один! Имей в виду, тогда мы с Гермионой первыми тебе башку оторвем. - Нет, в этот раз без вашей помощи мне не обойтись. И не только вашей. - Ясное дело, - выпятил грудь Рон. Он поскреб пятерней в рыжих вихрах, наморщил нос: - Главное чтобы дичь не слопала охотников... И это... Мы же еще ничего не нашли, тебе не кажется, что рановато расставлять ловушку? - Значит, надо поторопиться, - Гарри потянул на себя дверь лазарета и нетерпеливо окликнул: - Эй, Гермиона? Ты скоро? - На старт, внимание, марш... - пробормотал себе под нос Рон. Интуиция подсказывала ему, что спокойная жизнь закончилась. Да и была ли она?.. *** Гарри ощупью нашел под подушкой сончик. Кажется, он уменьшился: в прошлый раз с трудом умещался под ладонью, а сегодня… ой!... Пушистый комок щекотно завозился, и в ту же секунду, не успев стереть улыбку с губ, Гарри провалился в сон, нахлынувший с такой яростной силой, что Дин Томас услышал из-за соседского полога захлебывающийся вздох и на мгновение замер с шерстяным носком (рождественским подарком Парвати) в руке. Но больше никаких звуков не последовало, поэтому Дин натянул второй носок и нырнул под одеяло, содрогнувшись от ледяного прикосновения простыни. В окно смотрела луна. Холод. Зима. Снег. Ветер. Ночь. Колючки звезд истыкали небо, взгляд луны был враждебен и насмешлив. Ее плоская физиономия, не затуманенная ни облачком, ни даже дымкой, кривилась над безмолвием укутанного снежным покровом поля, через которое наискосок ползла крохотная точка. Гарри спрятал руки в рукава и прибавил шаг. Громада Хогвартса в полнеба темнела впереди, и хотелось попасть туда как можно скорее. Но что-то в облике замка было странным... Гарри всмотрелся и понял: ни единого окна не светилось. Наверное, глубокая ночь, - решил он. - Или... Про другие варианты думать не захотелось. Колючая поземка стирала следы, сахарно хрупал под ногами тугой снег, ветер раздувал полы мантии и толкал то в грудь, то в спину. Наверное, прошло не меньше четверти часа, когда Гарри наконец-то доплелся до лестницы с едва угадываемыми под сугробами ступенями. Едва он шагнул на верхнюю, над головой гулко ударил колокол, и в тот же миг зашлась то ли воем, то ли стоном невидимая в темноте собака, а в ответ ей угрюмо заухал филин. Дверь подалась, распахнувшись в темный холл, едва озаряемый одиноким факелом. Следующий порыв ее захлопнул. Факел погас. Сразу стало очень темно. И очень тихо, - понял Гарри следующей мыслью. - Слишком тихо. Но, возможно, это просто потому, что все спят? Однако даже ночью в том Хогвартсе, который он знал, вовсю шла жизнь. Он потянулся за палочкой, но его опередили: - Люмос! Вспыхнувший свет был мягким и всеобъемлющим. Он растекся в воздухе, как вода; он золотой паутиной оплел пространство над головой, засияв ярче всех возможных электрических лампочек. Источником его была волшебная палочка в руках женщины, стоящей сейчас на верхней площадке лестницы, которой спустя тысячу лет предстояло называться парадной. Гарри всмотрелся в ее лицо, но его скрывала тень от капюшона. Когда хозяйка сделала шаг навстречу, черты все равно смазались и ускользнули от сознания, точно их обладательница не хотела, чтобы ее разглядывали. - Доброй ночи, путник, - произнесла она тихим голосом, в котором не было ни удивления, ни вопроса - если подумать, эти два слова прозвучали совершенно равнодушно. - З-здравствуйте, - неловко кивнул Гарри. - Наверное, вы озябли, - все тем же лишенным всяких эмоций голосом продолжила волшебница. - Уже неделю стоит такая непогода... Следуйте за мной, я смешаю вам эля с медом. Гарри удивился не столько гостеприимству, сколько полному отсутствию вопросов, но почел за разумное не возражать. Их шаги гулко отдавались под потолком, усиливая ощущения пустоты и одиночества. Ни единого портрета на стенах. Ни единого гобелена. Голый камень. Угрюмо запертые двери. И тишина. - А где все? - спросил Гарри, чтобы не молчать. Волшебница ответила не сразу, будто пытаясь понять, что он имеет в виду: - На охоте. - Студенты на охоте?.. - не понял Гарри. - Ночью?.. Волшебница замедлила шаг и чуть повернула голову. Чары рассеялись, и Гарри наконец-то смог уловить ее профиль: - Леди Ровена!.. Он не знал, как в те времена было положено обращаться к даме, да еще и к Основательнице: сударыня? Миледи? Профессор Равенкло? И должен ли он представиться в ответ? Или надо дождаться, когда его об этом спросят? На всякий случай Гарри изобразил вежливый и по возможности почтительный поклон. - Не нужно церемоний, - остановила его Ровена. Тень снова скрыла ее лицо. Она зашагала вперед, метя каменные плиты длинной подбитой черными перьями мантией. Гарри сначала думал, что они направляются в Большой Зал, а потом, когда его затянутые паутиной двери остались позади, - что их цель кухня. Однако Ровена повернула не направо, а налево, поднялась по не существующей в его времена лестнице в крыло с жилыми - вернее, снова поправил он себя, - нежилыми помещениями... Гарри оценил изморозь на дверных стяжках, пыль и искрящуюся инеем паутину, помножил суровость средних веков на и без того не блещущие гуманизмом законы магического мира и тихо порадовался тому, что сейчас их не отправляют в ночное посреди зимы. Ровена меж тем подошла к одиноким доспехам у стены с кровожадно воткнутой в шлем пикой и нажала на древко, как на рычаг. Глухо завозились в стене, перестраиваясь, камни, открывая проход в небольшую залу с огромным камином и занимающим не меньше чем половину пространства столом с резными ножками в виде танцующих химер. Их глаза были устремлены вверх, как будто бы выламывая и туловище, и шею в какой-то дикой судороге, лапы поддерживали столешницу, заваленную свитками и книгами всех возможных размеров - гигантскими, чьи страницы нужно было переворачивать вдвоем, и совсем крохотными, в одну двенадцатую обычного размера. Книгами был покрыт весь пол, были заставлены полки вдоль стен и плавающие под потолком, отовсюду свисали рыхлые трубки манускриптов; очень и очень затрепанные книги высовывали из своих переплетов, как из разинутых ртов, языки телячьей кожи, засохшие за много десятилетий. Книги кружились в воздухе, точно нетопыри, и неторопливо реяли меж свечей, наполняя залу шелестом тяжелых страниц. И не только шелестом. Книги клацали коваными застежками, книги перешептывались, и едва уловимые разговоры пергаментов складывались в повествование, где сокрытые ото всех тайны обнажались, превращались, сплетались в безумных чудовищ, сулящих гибель всему сущему на земле, где, перерождаясь, истины собирались пережить и тех, кто открыл их, и тех, кто повторил и повторит их вслед за открывателями. Книги говорили между собой - говорили о других книгах, о событиях, истинных и вымышленных, уже состоявшихся или тех, которым еще суждено было случиться; книги, которым суждено было стать легендарными или же считаться навеки утерянными, лежали, стояли и парили в воздухе, и любого, готового протянуть руку, они щедро одарили бы знанием, безграничными возможностями или же смертельным проклятьем. Мимо проплыл толстый фолиант, горделиво поигрывая рисунками, уже раскрашенными и только намеченными по полям контурами. Гарри ахнул: искусно выведенные пером истинного мастера своего дела, там были головки на птичьих ножках, звери с человечьими руками, вывернутыми за спину, головы, ощетинившиеся ногами, зебровидные драконы, существа со змеиными шеями, заплетенными в тысячу невозможных узлов, обезьяны с рогами оленя, перепончатокрылые сирены, безрукие люди, у которых на спине как горбы росли другие люди, и люди с конскими головами, и кони с человечьими ногами, и рыбы с птичьими крылами, и птицы с рыбьими хвостами, и однотелые двуглавые чудища и двутелые одноглавые... За всем этим бестиарием Гарри не вспомнил про слова, и то единственное, что успел разобрать, оказалось выведенным золотом по черному стихотворением: «Где грозовая мгла мир озарит сияньем, откроются врата ключом - небес созданьем». Слова «грозовая мгла» угрожающе блеснули - Гарри даже показалось, что он видел крохотную молнию. В тот же миг прямо на него, метясь в дверной проем, пролетел трактат о пророчествах Мерлина. Остерегаясь его касаться (основополагающее правило магии - «Не суй руки, не то протянешь ноги!» - он знал хорошо, хотя и не всегда ему следовал), Гарри пригнулся, и свиток выскользнул в коридор, откуда спустя пару секунд раздался громовой раскат. Что-то посыпалось. ...Это я правильно сделал, - похвалил себя Гарри и закрутил головой в поисках Ровены, о существовании которой позабыл при виде такого великолепия. Отведя в сторону языки огня рукой, перепачканной книжной пылью и позолотой миниатюр, Основательница заглядывала в камин. - Хельга!.. Хельга! Да где же ты!.. - голос сорвался. - Здесь я, иду!.. Пламя изменило цвет, но не на привычный Гарри зеленый, а на лиловый, и на каменный пол полупрозрачной тенью скользнула женщина. Постепенно она обрела плоть и цвет: лицо зарозовело румянцем, мантия стала оливковой, круглые, как два блюдца, глаза оказались серыми, нос - курносым, а непослушно выбивающиеся из-под большой остроконечной шляпы волосы - каштановыми. Поверх мантии на ней был повязан грязный кожаный фартук, руки до локтей закрывали грубые рукавицы. Сразу по-весеннему запахло землей и какими-то травами. Ничего сказать Хельга не успела - ее опередил другой, молодой и задорный голос, зазвеневший откуда-то из воздуха: - Вот так-так! Да у нас гость!.. Человек! Да еще и живой в придачу! Ух ты! Неужели нашлись-таки желающие? Ну же, дайте мне его поскорей распределить!.. Гарри растерянно перевел взгляд: шляпа (вернее, нет, не так: Шляпа) на голове Хельги смотрела на него со смесью восторга, скепсиса и любопытства и, будь у нее руки, наверняка бы с предвкушением их потерла. В этот момент в опасной близости от нее проплыл огарок свечи: - Ой-ей-ей!.. Сними, сними скорей, а то опять подпалишь!.. - Сейчас, безугомонная ты моя... Хельга стянула рукавицы и сунула их в карман фартука, где они завозились, фырча и толкаясь в тесноте. Шляпа удобно устроилась на столе и снова с вожделением воззрилась на Гарри, отчего ему захотелось куда-нибудь спрятаться. - Уж не судите строго, - говорок у Основательницы был деревенский, что несколько не вязалось с ее статусом, зато удивительно сочеталось с обликом. - Месяц ей только, невоспитанная еще... Она умолкла, взгляд устремился Гарри за спину, в глазах мелькнула тревога; Хельга дернулась, протягивая руки, и в тот же миг сзади что-то громыхнуло. Гарри оглянулся. Ровена стояла, растерянно глядя вниз. Руки ее дрожали. И кубок, и кувшин, и обещанный эль - все было на полу. - Я такая... неловкая... Незамечары окончательно развеялись, и Гарри наконец-то увидел ее лицо. Сейчас Ровена совсем не напоминала свой парадный портрет - горделиво расправившую плечи красавицу с уложенными короной волосами цвета гречишного меда, яркими синими глазами и не по-женски широкими плечами, на одном из которых сидел ворон. Поговаривали, что раз в год на ее поясе можно было увидеть меч, которым она умела пользоваться ничуть не хуже чем волшебной палочкой, но сейчас Гарри с трудом мог в это поверить. Осунувшаяся, с темными кругами под заплаканными глазами, с бледными подрагивающими губами, Ровена походила на кого угодно, только не на славящуюся своей мудростью и волей Основательницу одной из самой древних магических школ в мире. Ровена покачнулась и схватилась за высокую спинку стула. - Ничего-ничего... – Хельга успела подхватить подругу и утешающе погладила по спине. - Ничего страшного. Я приберу... Ступай к себе... Ровена закрыла лицо руками. Плечи ее не дрожали, но по их застывшей линии было понятно, что она находится на один вздох от слез, а может, и от обморока. Гарри почувствовал себя крайне неуютно. Он совершенно не представлял, как себя вести с женщинами - раз, не говоря о том, что перед ним не просто женщина, а волшебница... вернее, Основательница, причем вдобавок чем-то очень расстроенная, поэтому робко покосился на дверь: наверное, стоит подождать снаружи... Но ноги не послушались - то ли потому, что все происходило во сне, то ли это была сила взгляда Хельги, которым она отправила аппетитно пахнущий кубок в руки Гарри, попутно пригвоздив к полу. Стена закрылась, окончательно и бесповоротно отрезав все пути к отступлению. Гарри присел, уворачиваясь от очередной метивший точно в лоб книжищи с коваными уголками на переплете. Раздался полный сожаления вздох. Книга заложила вираж и снова взяла курс на Гарри, хищно шелестя страницами, на первой из которых красовалось: «Incipit liber». - Па переплету ее, по переплету, а то не отвяжется, - со стола посоветовала Шляпа. - Да посильней, не стесняйся! А не то заклюет! И точно: стоило хозяйкам замка выйти, как, угрожающе клацая застежками, фолианты начали стягиваться к столу. Гарри ощутил сначала чувствительный тычок в затылок, а следом - в плечо. Он отпихнул том, явно метящий ему в висок корешком, а когда это не помогло, легонько пихнул его кулаком. - Я бы не церемонилась, - заметила Шляпа. - Покажи им, что ты сильней. Гарри послушался, и спустя пару минут его оставили в покое, а зачинщица, хлеща страницами воздух, отползла к книжной полке, угодив в отверстый клюв раскинувшегося над ней орла, чьи встопорщенные перья напоминали железную кольчугу. - Теперь дуться будет, - хихикнула Шляпа и, видя, что Гарри, отпыхиваясь, взялся за кубок с питьем Хельги, доверительным тоном добавила: - Смотри, потом неделю глаз не сомкнешь. Или наоборот. Мерлин его знает, что за зелье Хельга сварила - у нее на огороде чего только ни растет, да и из других земель привозить начали... - она подвигала матерчатыми бровями, явно что-то припоминая, и продекламировала как по писаному: - Белая чемерица, кукольник, доводит до рвоты тех, кто берется за стебель, чтоб сорвать его. Есть такие виды бегонии, которые в пору цветения опьяняют садовников. Потрогать такой цветок - все равно что выпить изрядную меру вина. Черная чемерица: от одного с ней соприкосновения начинается понос. Есть цветы, вызывающие сердцебиение, головную боль, потерю голоса... Уже на второй фразе Гарри вернул кубок на стол. - Вообще-то по этой части у нас тут все больше Салазар специализируется. Но пить его зелье я бы тем паче не посоветовала... - шаркая по столу полями, Шляпа подобралась поближе. Кашлянула. - Я тут речь готовлю, - доверительно сообщила она: - Что-то вроде приветствия. И напутствия. Не дав Гарри возможности придумать вежливый отказ, Шляпа принялась монотонно завывать: - О юные отроки, ныне ступающие под своды сии, где суждено познать вам премудрости малые и великие, дабы встать на путь свершений судьбоносных, умножая знания, и не просто умножая, а осияевая все более пышною славой сие гнездо. Гарри замутило. Возможно, это было побочное действие зелья. Но это не точно. Шляпа меж тем продолжала: - Школа же sine libris подобствует граду без ноев, кремлю без стратигов, яству без приправ, трапезной без яств, без трав вертограду, лугу без соцветий, древу без листвия... И наше братство, возрастая, стоя на двух заповедях - тружения и учения, всему знаемому миру явится на свет как поместилище наук, как воскрешение древнейшей мудрости, спасенной от бедствий многих: пожаров, грабежей... грабежей... Забыла, - обескураженно сообщила она нормальным голосом. - Постой, давай еще раз, - и снова зачастила: - О юные отроки, ныне ступающие под своды сии, где суждено познать вам премудрости малые великие, дабы... Дабы... - ... встать на путь свершений судьбоносных, - подсказал Гарри. - Точно. Сколько ни учу, все время что-нибудь да забуду! ...свершений судьбоносных, умножая знания, и не просто умножая, а осияевая все более пышною славой сие гнездо. Шляпа умолкла и наморщила матерчатые брови. - А если попробовать в рифму? - в образовавшуюся паузу осторожно вставил Гарри. - Так и запомнить легче. - Хм-м... Дай-кось… Ты, отрок юный, что ступил на сей порог... - на пробу произнесла она и прислушалась. Еще немного подумала и продолжила нараспев: - Где ждет тебя... мнэ-э... наук великих мудрость. «Ты, отрок юный, что ступил на сей порог, где ждет тебя наук великих мудрость» - так? - Да-да... Это свежо, - осторожно похвалил Гарри. ...и, будем надеяться, короче, - он пожелал терпения и удачи тем, на кого Шляпа собиралась в ближайшее тысячелетие изливать свой неофитский задор. Ее, меж тем, осенила новая идея: - А если на латыни попробовать, как думаешь? Голиардам на зависть! - Шляпа почмокала губами. - Для начала, скажем, что-нибудь позитивное... - она замурлыкала себе под нос мотив, показавшийся Гарри отдаленно знакомым: - Ту ту-ду, ту ту-ту-ду... Хм... - «лоб» сложился гармошкой, свидетельствуя о крайне напряженной работе мысли. - Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus! А потом, скажем... э-э... Рost jucundam juventutem, post molestam senectutem nos habebit humus! И еще что-нибудь про то, что жизнь коротка, а знания вечны. - Очень здорово, да, - согласился Гарри, тщетно обшаривая глазами залу в поисках пути к бегству. Тот факт, что ноги были по-прежнему точно прибиты к полу, начинал его по-настоящему тревожить. А вдруг про него забыли?.. Каменные стены угрюмо щерились полупустыми полками, книги с которых стянулись к столу и теперь, ритмично взмахивая желтыми, пурпурными и черными пергаментными страницами, парили и кружили над его головой, не решаясь больше приближаться. - Я еще подумаю, - смилостивилась Шляпа и, не дав ему с облегчением вздохнуть, поинтересовалась, преданно заглядывая в глаза: - Может, примеримся?.. - Что сделаем? – переспросил Гарри, тогда как руки сами протянулась вперед, и Шляпа, точно кот, прыгнула в них со стола. Она поерзала, устраиваясь поудобней, шикнула, отгоняя очередной назойливый фолиант, и вдруг крепко обхватила голову. - Та-ак... Ощущение было странным, совсем не похожим на Сортировку при поступлении: Гарри явственно чувствовал постороннее присутствие сродни тому, что было во время обучения Мыслечтению, и это сходство совсем ему не понравилось. Однако снять Шляпу не удалось: она прилипла к голове намертво и явно упивалась процессом: - Так-так... С ума сойти!.. М-м-м-м!.. До чего же интересно!.. Из тебя бы вышел отличный помощник для Годрика!.. Ах нет, постой... Ого!.. И Салазар бы тоже не...- перебила она сама себя и, имей руки, наверняка бы захлопала в ладоши: - Экий хитрец!.. Но нет - все-таки к Годрику, к Годрику!.. Вы с ним одного поля ягоды. Как сказали бы Хельга с Ровеной... - ...не надо совать нос не в свое дело, - перебила Хельга, стоящая в дверном, вернее, стенном проеме. - Опять за свое!.. Никак не угомонишься, егоза... Она сняла Шляпу с Гарри и, укоризненно хлопнув ей по тулье с противоположной от рта стороны, взмахом руки отправила на лавку в углу. Шляпа затихла, явно обидевшись, что ее прервали на самом интересном. Парализующее проклятье тоже рассеялось. - Сортировочная Шляпа? - спросил Гарри, разминая ноги. - Она самая, - кивнула Хельга. - Думаем доверить ей отбор учеников, чтобы не ссориться, как в прошлый раз. - Что-то я не заметил здесь учеников, - Гарри взъерошил волосы, стремясь избавиться от ощущения, будто в голове кто-то беспардонно рылся. Хельга ничего не сказала. Он неловко переступил с ноги на ногу. - Как себя чувствует госпожа Равенкло? Ей уже лучше? - Ей теперь долго лучше не будет... И месяца еще не прошло, как она жениха своего похоронила. - Что?.. Годрик Гриффиндор погиб?! - Годрик? - переспросила Хельга. - Причем тут Годрик? Ох уж мне эти слухи, нигде-то от них спасу нет!.. А ну, брысь! Все по местам! Подслушивать еще удумали, сплетники! Она хлопнула в ладоши, и книги разлетелись по полкам, груда фолиантов на столе выстроилась благопристойными стопками, свитки свернулись и перепоясалась кожаными ремешками, перья нырнули в подставку, в чернильнице плеснулись свежие, остро запахшие уксусом и дубом чернила; вспыхнули ярче свечи, и на лезвии ножа, предназначенного для нарезки и зачистки пергамента, дрогнули блики. - Роланд был простым волшебником и хотел доказать, что достоин ее руки, - глухо заговорила Хельга. - Не ей - упаси Мерлин, Ровена любила бы его, будь он даже простецом, но его гордость не позволяла признать ее главенство в магической науке... Вот он и решил совершить подвиг - хотя бы победить дракона... Но... Она снова умолкла. Гарри прикинул, какие могли водиться драконы в эти лихие времена, и не удивился печальному исходу. Он склонил голову, выражая скорбь по поводу кончины неведомого ему рыцаря-мага, чье имя не сохранила даже «Неполная и окончательная история Великих Основателей и соратников их, с собранием древних трудов и сочинений любого рода, как-то: писем, записок, эпитафий, с немецкоязычным комментарием, примечаниями и исследованием доктора магических наук Агилульфа Алобородого, знатного травника и зельевара. Новое издание, включающее жизнь Агилульфа и его сочинения, а именно записку «Об использовании серебряка в оживлении мертвых и приведении в чувство обмерших». Лондон, Диагон-аллея, 1707, с разрешения королевы». - А ежели дракон отведал человеческой крови, то больше не угомонится. Как третью деревню разорил, так к нам за помощью и пришли... - она мрачно усмехнулась: - Ну как за помощью… Сказали, раз вы, колдуны, все это начали, так и разбирайтесь тоже сами... И детей наших забрали в залог... Детей?.. - опешил Гарри и вдруг все понял - и запертые двери, и темноту окон, и пустоту... - И что теперь?.. Что теперь делать? Она отвернулась. - Теперь?.. Теперь все зависит от Салазара и Годрика - наша судьба, судьба школы. И судьба наших учеников. Бернарда... Констанс... Кегана, Орианы, Прис... - ее голос задрожал. - Гамлина, Моны, Вальди, Руфь, Ллело, Идриса, Фалка... Двенадцать. Великая Дюжина... Гарри вспомнил свои видения - обрыв и протестующе раскинувшую руки женщину... Кто это? Констанс или Ориана?.. А может, Руфь?.. Кого она защищала? Кегана?.. Гамлина?.. В камине громко щелкнула, переламываясь, прогоревшая ветка, бисером брызнули на пол искры, и память отомкнулась. Женщина, раскинувшая над обрывом руки, обрела лицо - лицо Гермионы, а он сам смотрел на нее откуда-то сверху... ...- Что с вами, что с вами? Гарри открыл глаза, чтобы увидеть взволнованное лицо Хельги. За ней роились книги, самая маленькая и юркая из которых, увидев, что он очнулся, не выдержала и, перепорхнув вперед, стрекозой зависла прямо над его носом. - А ну-ка... Хельга поднесла к его губам кубок, и Гарри отхлебнул. Пространство перед ним тут же сузилось, как будто сжатое гигантскими ладонями, потом растянулось, и писк, в который сначала превратился голос Хельги, стал завывающим басом; потом все закрутилось, смазалось-смешалось, как на палитре безумного художника... ...и стихло, растворившись в золотисто-зеленом мелькании. Осталось тихое, ровное биение, которое Гарри сначала принял за шум в ушах, но шум в ушах не может быть таким четким и ритмичным. Он зажмурил глаза и вслушался: Ту-дух... ту-дух... ту-дух... Раздался детский смех, и плеч коснулись руки. - Не думай ни о чем... Не заставляй себя. Откройся - и он придет. Не вслушивайся - и тогда услышишь. Он подчинился, и мерцающая темнота перед глазами скрутилась в каменные переходы и колодцы, замелькавшие, как во время полета. Гарри проваливался сквозь пол, пронзал стены, кувыркаясь и меняя направление с такой скоростью, что совершенно невозможно было понять, где именно он очутился в итоге. Но биение стало таким громким, что уши закладывало, а тело вибрировало в такт - в такт пульсирующим стенам жемчужно-черного цвета, стенам помещения, в котором он оказался. Ту-дух... ту-дух... ту-дух... Грудь перехватило - это собственное сердце замедлило бег. На полу, изнемогшая от бесконечных рыданий, спала женщина. Ровена. - Лишь тот, чья воля сильна, а отчаяние безгранично, сможет найти, сможет войти, сможет коснуться... - откуда-то издалека донесся голос Хельги. - Обуздать дракона не каждому дано. Еще сложней овладеть его душой. И лишь единицы способны найти его сердце. Дотронься до сокрытого в нем драконита - и твое желание исполнится, - голос становился все глуше. - Лишь смерти нельзя у него просить, потому что... Стены пропали – перед Гарри в воздухе висела жемчужно-черная сфера, которая, стоило ему протянуть к ней руку, расчертила воздух молнией и исчезла. Овладеть душой?.. Найти сердце?.. Смерти просить нельзя?.. А как же тогда я... «Драконит всегда в сердце дракона...» Сердце дракона... Но где?.. - хотел спросить Гарри. Леди Ровена - уже не обессиленная рыданиями собственная бледная тень, а в полной силе: в доспехах с черными крыльями за спиной, в шлеме с забралом в виде птичьего клюва и с гигантским вороном на плече – явилась перед ним из ниоткуда. Губы Основательницы шевельнулись: - Где грозовая мгла мир озарит сияньем, откроются врата ключом - небес созданьем... - голос был не ее, это были слившиеся в единый хор голоса мужчин и женщин, что смогли обуздать магию, поставить ее на службу человечеству. Гарри открыл глаза. На него смотрел Рон. - Че?.. - «Где грозовая мгла мир озарит сияньем, откроются врата ключом - небес созданьем...» - повторил Гарри. - Стихи?.. - удрученно спросил Рон. - Ну и ну. Приплыли. Обычно у людей от перенапряжения сносит крышу, а у тебя, похоже, унесло весь домик. Давай, Элли, потопали завтракать, а то так жрать хочется, что уже сил нет. А они нам сегодня понадобятся... *** За окном шел крупный град. Непогодой заправлял безудержный северный ветер. Снег то таял, то смерзался в острые сосульки-лезвия. Ничто не напоминало весну, которая, если верить календарю, уже была на пороге: где-то там, над тяжелыми рваными облаками, которые навалились на землю, не давая ни вздохнуть, ни головы поднять, догорал последний февральский день. Последний. Гермиона сама удивилась, взглянув на календарь в лаборатории зельеварения: как, уже? Получается, они больше месяца как проклятые мотаются по замку ночь за ночью?.. …за исключением той, когда Гарри ждал ее в коридоре, за углом, вне слышимости Полной Леди, которая хотя и любила подремать на рабочем месте, слухом обладала отменным. ...- А где Рон?- спросила Гермиона. - Мне нужно с тобой поговорить, - вместо ответа сказал он. Гермиона не любила эту фразу. И это выражение лица у него тоже не любила. Она слишком хорошо знала, что это может означать. В молчании они шли по сумрачным переходам. Рука Гарри была твердой, и с каждым шагом Гермионе делалось все страшней от предчувствия того, что она сейчас услышит. Она считала, что страх имеет пределы? Это только пока не встретишься с неизвестным: у всех нас есть безграничный запас ужаса. Вот и Гермиона за несколько минут заново прожила все предыдущие годы, так что когда перед ними оказалась низкая, в половину человеческого роста, дверца, которую Гарри открыл взмахом палочки, ее уже начало подташнивать. Однако она не подала вида. Она выбрала его. Он выбрал ее. Остальное следствие. - Полная звуко- и мыслеизоляция, - пояснил Гарри, не встречаясь с Гермионой взглядом. В другое время она бы как минимум поинтересовалась, откуда ему известно об особенностях этого места, но сейчас лишь мельком взглянула по сторонам. Комнатушка чем-то напоминала чулан для метел, за исключением того, что никаких метел тут не было, а стояли, почти упираясь друг в друга, две парты, исписанные шпаргалками вперемешку с традиционными студенческими глупостями. На узком подоконнике в крышке от чернильницы белел огарок. Гарри зажег его, потом глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и сел на краешек парты. - Мне нужно чтобы ты меня выслушала. Не перебивая. И сказала, что думаешь. Честно. Понимаешь? Гермиона кивнула. - То есть ты нужна мне как... как товарищ, - не уверенный в ее реакции, добавил он. И уточнил: - Умный товарищ. Очень умный. Она снова кивнула. Уголок ее губ дернулся, но Гарри этого не заметил. - Это касается драконита и Вольдеморта. И книги. Той, с вопросами и ответами. Гермиона еще раз кивнула. - Почему ты молчишь? - озадачился он, явно тяготясь напряженным молчанием. - Ты же просил не перебивать. - А, ну да... Гарри снова умолк. Гермиона ждала. - Я долго думал, как и о чем ее спросить. Сначала хотел узнать, где он. Но это не имело смысла - ну, узнай я, что он прямо под стенами Хогвартса или, скажем, в Лондоне - и что?.. Потом - как его уничтожить. А потом... Потом я вдруг понял, что даже это не главное... - Что ты спросил? - не выдержала Гермиона. - Спросил, есть ли способ уничтожить его без… - он сделал паузу, как будто подбирал слова, но Гермиона прекрасно знала, что все слова давно подобраны: если Гарри позвал ее на разговор, значит, он долго – очень долго все взвешивал. Каждое слово – в том числе. - ..без сопутствующего ущерба. …без того, чтобы жертвовать другими. Она жестом попросила не продолжать: то, что прозвучит в следующий момент, все решит. Гарри ждал. Гермиона проглотила ком в горле и кивнула: продолжай. - Да. Есть. Оказывается, все дело в зелье, при помощи которого он когда-то получил возможность возрождаться: оно приготовлено на воде потока и содержит Предвечное Зло. До тех пор, пока оно не вернется в поток, он будет возрождаться. - Поток?.. - переспросила Гермиона. - А что это?.. - Пока не знаю, - слегка покривил душой Гарри. – Наверное, река какая-то. Или ручей. Но на карте ее нет, я смотрел. - И что же делать? – она сделала мысленную пометочку. Он оценивающе посмотрел на нее и уклончиво пожал плечами: - Надо как-то попасть. - Ты даже не знаешь, что это! - А это неважно. Главное – чтобы это знал драконит. За окном завыл ветер, и Гермиона, вздрогнув, вернулась ко дню сегодняшнему, где ее ждало дело, заниматься которым не хотелось настолько, что тряслись руки. Вторая причина дрожи крылась в страхе, поселившемся в ней с той ночи, когда Гарри, вопреки всем обещаниям, снова начал что-то скрывать от них с Роном (что полбеды), главное – от нее. Но она знала, что это неизбежно, и то, чем она в данный момент занималась, – очередное тому доказательство. Кроме того, на свете всегда существовал лишь один путь к бесстрашию. Это путь, ведущий к таинственному центру страха, а потому Гермиона решительным жестом скрутила на затылке волосы, подколола их орлиным пером и взмахнула палочкой, разжигая огонь. Не прошло и пары минут, как жидкость в перегонном кубе забулькала и по сложной системе трубочек, реторт, спиралек и прочей алхимической стеклотары начала подбираться к колбе-приемнику. Согласно описанию, первые двадцать капель следовало собрать в отдельный сосуд. Один... два... Следить нужно было крайне внимательно: капли падали неравномерно, каждая из них была своего цвета и размера - большая ярко-пурпурная, маслянисто блеснувшая тягучая зеленая, почти незаметно прыснувшая фиолетовая, ленивая красная, набухавшая так долго, что Гермионе захотелось ее стряхнуть. ...девятнадцать... Последняя, двадцатая, была цвета чистейшего золота, квинтэссенцией солнечного света во всех его смыслах. Стоило ей коснуться поверхности зелья, как оно стало прозрачным. Гермиона закупорила фиал и спрятала на груди: состав следовало держать в тепле, у самого сердца, и день и ночь. Эти двадцать капель - единственная возможность исправить, если что-то пойдет не так. Сжав в упрямую линию губы, она сосредоточенно следила за временем, то увеличивая огонь, то, наоборот, уменьшая его до одинокого лепестка. Еще через четверть часа в котел отправились растертые внутренности горной ящерицы. Гермиона прошептала заклинание, зелье взбурлило, но она была начеку и взмахнула палочкой, не дав пене заброситься в перегонную систему и испортить результаты последних двух… нет – уже трех недель работы. - Все... Действительно - все. Оставалось только дождаться, пока в колбу упадет последняя капля, коих, если она нигде не ошиблась, должно быть ровно тысяча четыреста восемьдесят пять. Один... два... три... Гермиона подперла щеку кулаком и нахохлилась на неудобном табурете. В лаборатории было промозгло, стыли руки, ноги и кончик носа, но все равно хотелось спать: последние две ночи она не сомкнула глаз, готовясь к сегодняшнему опыту, - проверяла и пересчитывала все по сотому разу, хотя знала, что ошибки нигде нет. Но на карте стояло все. Все, что у нее было, все, что имело для нее смысл. И вот, зелье готово. Они сделали еще один шаг навстречу неизбежному. Тридцать три, тридцать четыре... Гермиона зевнула и едва не свалилась, потеряв равновесие. Нет, так дело не пойдет. Росчерк палочки рассек воздух, и на колбе в такт падающим каплям замигали цифры: 55, 56, 57... Она прикрыла слипающиеся глаза - всего лишь на секундочку, но ее хватило, чтобы пропустить момент, когда дверь открылась и в лабораторию кто-то вошел. Гермиона встрепенулась только тогда, когда над самой головой раздалось насмешливое: - Так-так... Или это Зелье Изменения Памяти, или одно из двух. Она подскочила, осоловело заморгав, и оступилась на затекших ногах. Руки обладателя голоса подхватили ее под локти и утвердили в вертикальном положении, отпустив раньше, чем она успела запротестовать, запоздало сообразив, кто именно решил исполнить роль галантного кавалера. Прятать что-либо было бессмысленно, поэтому Гермиона вернулась к делу - убедилась, что полученный объем составляет действительно тысячу четыреста восемьдесят пять капель, а значит, все получилось, после чего заткнула пробкой колбу и начала разбирать установку. - Интересно, с каких это пор студентам разрешают готовить запрещенку прямо в школьной лаборатории, да еще среди бела дня? - скрестив на груди руки, Малфой следил за каждым ее движением. - Во-первых, уже вечер. Во-вторых, это мой выпускной проект. В-третьих, - на случай, если собираешься донести, - можешь не трудиться, профессор МакГрегор в курсе. И, кстати говоря, любопытно, откуда ты знаешь, что это за зелье, ведь в школьном курсе зельеварения его действительно нет. Малфой пожал плечами: - Я сын Пожирателя Смерти и сам тоже Пожиратель. Черная магия, непростительные заклятья, человеческие жертвоприношения по пятницам, кровь младенцев в качестве аперитива и прочая, и прочая - сама понимаешь, положение обязывает быть в курсе, - он сделал паузу и указал подбородком на лежащие на столе листочки. – На методичке написано, убирай в следующий раз, если не хочешь лишних вопросов. Гермиона от всего сердца понадеялась, что следующего раза не будет. Она собрала использованную химическую посуду в чан и осторожно залила Нейтрализующим Зельем. Над чаном вспучилась дымная шапка, пахнущая серой и чем-то отвратительно кислым. Малфой прикрыл нос рукавом. - Готов поспорить на что угодно - Снейп к этому зелью не имеет никакого отношения, он бы скорее съел собственную мантию, чем разрешил бы тебе... – он задумчиво листнул методичку. – Одна подготовка почти две недели. Путем простых арифметических расчетов получаем, что занялась ты им не раньше... Хм. Готов поспорить, что уговоры профессора МакГрегор не обошлись без чар. Но интересно даже не это, - он бегло пролистывал методичку, и брови его приподнимались все выше с каждой страницей, - а то, как ты ухитрилась справиться так быстро, ведь… - Малфой, если тебе нужна лаборатория, - перебила Гермиона, - то через пять минут она будет в полном твоем распоряжении, если ты пришел действовать мне на нервы, то через те же пять минут я избавлю тебя от этой необходимости, а если… - А если я пришел просто поговорить? Она повернулась, и он не отвел взгляда - принял с готовностью. Этот разговор был предначертан, и оба знали об этом, готовясь к нему, она – с тоскливой (как и обычно, когда дело касалось Малфоя) неизбежностью, он – с покалывающей нервы тревогой: после инцидента - к слову, не сговариваясь, оба называли их последнюю встречу в хогвартсовских лабиринтах «инцидентом», - он зависел от нее, нуждался в ней куда больше, чем когда ненавидел ее или когда изнывал от вожделения. Он был обязан ей жизнью, он был перед ней в долгу, а в мире магии это значило куда больше любых дружеских и родственных уз. Гермиона тоже это знала. - Я не могу заговорить с тобой во время учебы, не могу сделать этого после, не могу подойти к тебе ни во время обеда, ни в библиотеке, ни в коридоре... Можно, конечно, назначить внеочередное собрание старост и наслать на Голдстина и МакМиллана порчу… - Малфой... Он хотел сказать: «Я хочу тебя видеть», но вместо этого произнес: - Я должен тебя видеть. Гермиона молчала - собрала пергаменты, убрала котел, вытерла стол. В лаборатории было тихо, только где-то высоко под стрельчатым потолком завывал одинокий сквозняк да булькала в чане, ополаскиваясь (пять раз проточная вода, два – дистиллированная), посуда. Какой смысл откладывать на потом то, что все равно придется делать?.. Конечно, всегда есть шанс, что никакого «потома» не будет… - Ладно, - после паузы сдалась она и, не дав ему вставить ни слова, ни даже вздоха, спросила: - Ну и зачем все это было? Это было так сразу и в лоб и Драко не сомневался: ей правда важно знать. А еще он был уверен, что она не станет бить по больному. Что пожалеет его, особенно если он будет достаточно жалким. Он поймал себя на том, что напряжение, которое он ощущает, едва ли не больше того, что было во время магической дуэли с Поттером. И цена ошибки, цена неверного слова ничуть не меньше. - У меня больше нет сил. И бороться никакого смысла нет - все кончено, любое сопротивление лишь пустая трата сил с моей стороны. Он проверял не только ее, но и себя: ему еще не приходилось исповедоваться - ни ей, ни кому-либо другому, поэтому слова выползали изо рта неуклюжими уродцами. Впрочем, он же именно этого и хотел, верно? - Так не бывает, - Гермиона тряхнула головой, и у него кольнуло под сердцем, то ли от предчувствия победы, то ли от разочарования: эх, женщины, как же вас просто... - Всегда есть за что бороться! - Тебе, Грейнджер, – верю. Но увы, моя правда другая. У меня ничего нет, - Малфой развел руками, пустотой между ними демонстрируя истинность своих слов. - И никого нет. И никогда не было. - Но... - Гермиона не без труда попыталась вообразить малфоевский мир и вдруг поняла, что не может не согласиться. – Предположим. Но хотя бы семья... Драко фыркнул, оборвав ее на полуслове. Ее жалость оказалась такой трогательной и неуклюжей - теперь он не сомневался, что именно это позволит приблизиться к ней - на шаг, на два, на три; и однажды... …возможно, узнает, как выглядит не только жалость, но и забота?.. Однажды. Непременно. - Ты бы еще Угуччона вспомнила. - Угуччона? Кто это? - Моя ручная гиена. Я ее отравил. Случайно - проверял, получилось ли зелье. Оказалось, получилось. Гермиона демонстративно завела глаза к потолку, и он понял, углубляться в детские воспоминания слегка рискованно. Что ж… - Хотя бы семья, говоришь?.. Семья… Видишь ли, Грейнджер, семья Малфоев – это не я и мои родители, это все Малфои, начиная от Армана и Эрмезинды, которые прибыли из Нормандии в Певенси вместе с Вильгельмом Завоевателем, за что позже получили надел в Уилтшире. Потом были Аделемус, три Жака Малфоя – как нетрудно догадаться, Первый, Второй и Третий, Николасы Малфои - две штуки, – для наглядности Драко показал два пальца, - Флориан, Септимус, который – но это между нами – изменял жене с красоткой Джеральдин Яксли и даже добился развода, лишив и жену, и детей права пользоваться своей фамилией. Погоди зевать, я еще девичью фамилию жены не сказал – ее звали Эбигайл Уизли, и теперь ты понимаешь, почему наши семьи не в ладу последние четыреста лет? Впрочем, ты права - я увлекся, а все потому, что отец заставлял меня зубрить генеалогическое древо, стоя на коленях перед портретами предков, из уважения, разумеется. Кстати, об отце: достопочтенный батюшка, который, вопреки всем некрологам, находится в добром здравии, но об этом тс-с, - Малфоя несло, и он чеканил каждый слог, прячась за бравадой, - собрался продать меня, своего единственного сына и наследника, в уплату некого долга в рабство на некие острова, - он указал пальцем в землю, подразумевая далекий юг, где полтора года назад имел возможность самолично убедиться в том, что на кладбищах по ночам жизнь кипит на зависть любому английскому городу при свете дня. - Подозреваю, протяну я там не слишком долго: если не пустят на корм каким-нибудь тварям, то съедят, а если не съедят, то я сам благополучно скончаюсь - от желтой лихорадки, черной язвы, укуса зомби – помнишь их, кстати? Моя работа …- или какого другого пустячка. А ты говоришь, «родители». Мой отец еще молод. У него еще будут дети. Теперь Гермиона смотрела на него, не моргая. Малфой прямо-таки слышал, как в густом тумане когнитивного диссонанса с грохотом рушатся основы ее представлений о мироздании. Он был рад открыть ей глаза. Хоть в чем-то, но он стал ее первым. «Пусть не только моя жизнь, но и смерть моя станет твоим позором, отец.» - Жизнь Пожирателя Смерти - штука тяжелая, - с несколько картинным вздохом закончил он. - К счастью - короткая. Она не приняла его шутовской тон. - Но... Как же так... А... а мама? Он скривил губы. - Матушка делает только то, что велит отец. Кстати, если ты пропустила мимо ушей: он жив. Разумеется. Кто бы сомневался. - Так... сообщи об этом в Министерство... - и осеклась под его насмешливо-угрюмым взглядом. - Ой... Конечно... Но как так... Ты ведь их ребенок... Взгляд Драко потемнел. - Хотел бы я взглянуть на твою семью, Грейнджер… Судя по твоим словам, это должно быть что-то забавное. Гермиона невольно представила Малфоя на пороге своего дома, и волосы зашевелились. Наверное, из-за того, что она почему-то представила Малфоя-старшего. Он мотнула головой, отгоняя видение, и на лице ее промелькнула такая сложная гамма чувств, что в груди Драко – сначала тихо, а потом по нарастающей, - волнующе-тревожно, томительно-сладко заклокотало, поднимаясь по горлу, ликование; и мир отозвался, вспыхнув медовым золотом - это зажглись вечерние факелы, накрыв их с Гермионой конусом света, внутри которого становилось возможным невозможное. Он ждал: через секунду, вот сейчас, прямо сейчас ударит магический колокол, и случится чудо: она протянет к нему руку и... Но было тихо. Колокола не били, и Гермиона не шевелилась. Тогда он потянулся к ней сам: - Поняла теперь?.. Я – никто. Я для них не ребенок, не сын, даже не человек, я лишь повод для. И если это повод для позора рода Малфоев, то я должен сгинуть, и сама память обо мне должна исчезнуть из всех книг и метрик. Сама посуди: что такое восемнадцать лет стыда против девяти веков славы? Да и мне – зачем жизнь, если ни нет ни смысла, ни цели; если я больше ничего не хочу, если меня ничто не ждет кроме унижения и смерти, а мне, прости за каламбур, смертельно скучно сидеть и ждать, когда меня уничтожат. А потом, как же справедливость? Раз уж меня лишают права жить, то хотя бы собственную смерть я имею право выбрать, согласись? Хочется сделать ее яркой и запоминающейся для батюшки, а главное – совершенно для него бессмысленной… Драко умолк, понимая, что переиграл самого себя – былая радость в горле превратилась в ком, сулящий то ли рвоту, то ли рыдания. И то, и другое выглядело не очень подходящим. А Гермиона все молчала. Как она ни силилась, не могла вернуть ни былое, такое уютное и удобное, раздражение, ни отвращение, ни ненависть - все то, что помогало ей защищаться, отвечая резкостью на резкость, презрительным молчанием на оскорбление. Теперь Малфой вызывал жалость и сострадание. И она не думала, что это – хорошо. - Что мне делать?.. А?.. – его голос надломился - Как мне жить, Гермиона? Гермиона… - он сделал вдох и почти по слогам, едва ли не впервые попросил: - Пожалуйста… Ни на это слово, ни на его шепот, ни на звук своего имени она не отреагировала, и внутренний голосок Малфоя - тот самый, что никогда не терял связи с реальностью, что бы ни происходило, - возликовал. - Зачем ты меня остановила, Гермиона? Зачем ты меня спасла? - прошептал он, касаясь ее руки. Она потянулась прочь, и он отпустил ее, но, даже если бы этого не произошло, Гермиона сомневалась, что смогла бы оттолкнуть Малфоя, как, не задумываясь, сделала бы раньше. Она не умела бить тех, кто слабей. И не хотела этому учиться, хотя и подозревала, что однажды Малфой заставит ее об этом пожалеть. Он смотрел на нее почти с мольбой. Она знала, что он хочет услышать. И ей, к собственному ужасу, вдруг почти захотелось оправдать его ожидания. Захотелось пожалеть. Захотелось ободрить. Встряхнув головой в надежде, что оттуда вывалятся все глупости, Гермиона отвернулась к чану и взмахом палочки отправила колбы, пробирки и алембики в сушильню. Мокро поблескивая боками, они перелетели над их головами, и в свете факелов в воздухе вспыхнула анемичная радуга, такая же неуместная, как Малфой со всеми его чувствами, со всеми его признаниями, жалобами и просьбами. - Если ты спасла меня, то научи… Ну пойми же, что я не умею иначе - я не знаю, как... Научи меня, Гермиона!.. Ты спасла меня - теперь ты за меня в ответе! – все-таки не сдержавшись, тоном капризного ребенка закончил он и сбросил маску окончательно, позабыв обо всех далеко идущих планах: что эти планы, когда - как знать? - возможно, сейчас она пожалеет его, примет его... Наваждение спало, Гермиона отошла, отгородившись от него лабораторным столом. - Ты говоришь глупости. Я так поступила, потому что не могла иначе. Как бы я к тебе ни относилась, ты – человек и должен жить. И самостоятельно разобраться со своей… - Тогда ради чего живешь ты? Объясни мне!.. Да помоги же мне, Грейнджер, черт тебя возьми!.. Ты же все на свете знаешь! - Не понимаю, что ты от меня хочешь, что тут можно объяснять - у меня все по-другому, я просто живу, мне нравится жить, понимаешь? – она покосилась на дверь и начала отступать к ней, походя убирая по шкафам ингредиенты, вытирая со стола и возвращая на место чистую посуду. - У меня есть друзья, любимое дело, любимый человек, семья... Есть мечты, есть планы… …любимый человек... - Драко понял, что вот-вот зайдется в детской истерике с катанием по полу и топанием ногами. - Я тоже хочу вот этого всего! Хочу мечтать, хочу любить! Хочу быть нужным хоть кому-то, кроме Паркинсон! Почему все так несправедливо, почему все лучшее досталось вам с Поттером? Почему он все, все у меня отобрал! А теперь – конечно! Смотри на меня, наслаждайся унижением, ты ведь всегда этого хотела, всегда меня ненавидела!.. Всегда хотела, чтобы я исчез, чтобы сдох!.. - его глаза требовательно вспыхнули. - Зачем ты меня спасла? Гермиона мысленно усмехнулась. Этот текст был куда привычнее. - Повторяю: я бы спасла любого, будь он на твоем месте. …ну, пожалуй, не любого – мысленно поправила она себя, но решила не углубляться в подробности. Драко открыл было рот, но она не дала ему вставить ни слова: - Во-вторых, это невозможно. Мы никогда не будем друзьями. - Мерлинова мать! Но почему, почему?! Ты же видишь: я стал другим! Я изменился! И люблю тебя! - Хватит! Ты же сам только что сказал, что никогда никого не любил и не знаешь, что это. - Ну так объясни мне! - Я не желаю этого слышать, хватит!.. Его глаза вспыхнули. - Но ты не имеешь право запретить мне это говорить! Или снова заткнешь Кастрирующим Проклятьем?.. Хотя нет, есть вариант проще! Ассио! - в его руке оказался флакон с только что приготовленным зельем. Гермиона ахнула. - Хочешь, я его попробую? Испытаем, а заодно и избавим меня от лишних воспоминаний!.. Она попыталась выхватить зелье, но Малфой поднял руку над головой, и, подпрыгнув на пробу пару раз, Гермиона почувствовала себя дурой. - Просто отдай, Малфой. Драко усмехнулся: - Значит, и в этом мне отказываешь, да? Я не имею право любить тебя, не имею право говорить тебе это, не имею права смотреть на тебя, но и забыть тебя я тоже права не имею. Так? Флакон вернулся на ее раскрытую ладонь. - Нет, - почему ее так изматывают любые разговоры с ним? - Просто все это... неправильно. - Но почему? Она молчала. - Тогда зачем ты спасла меня?.. - устало выдохнул он. - Потому что... - она растерялась: как можно этого не понимать?... - Потому что ты – не Малфой, Драко. В первую очередь ты - человек. Ну как еще это объяснить... Ты должен жить, как каждый человек на свете… Жить, чувствовать… Я не знаю – что-то интересное делать, что-то узнавать… Радоваться чему-то… Чего-то добиваться, стремиться куда-то. Исправлять свои ошибки. Искупать их. Его лицо дрогнуло, и она попятилась, выставив руки перед собой: - Но решать только тебе. Давай закроем эту тему раз и навсегда. Ты больше ничем мне не обязан. Я тебя избавляю от этого долга, договорились? …и себя тоже, Грейнджер? Он помолчал и, внезапно ухмыльнувшись, хлопнул ладонью об ее ладонь. - По рукам. И между нами – прости, не могу не сказать: раз от раза искусственное дыхание удается тебе все лучше. - Я всего лишь раз его тебе делала! – возмутилась она и поняла, что попалась. Малфой медленно провел большим пальцем по своим губам, и Гермиона отвела взгляд. -. Кстати, если подумать, то слава Мерлину, что меня нашла именно ты, а не Поттер с Уизли. Такую психическую травму я бы не пережил. Гермиона с мысленным стоном взялась за дверную ручку. - Эй, а как же «до свидания»? После всего что между нами было, могла бы хоть попрощаться! Дверь закрылась. Он знал, что едва ли получит вторую возможность провести с ней столько времени. Но сказанного и сделанного сегодня хватит надолго. И даже Пенси Паркинсон, которая появилась в лаборатории через некоторое время после того, как оттуда вышла Гермиона, не испортила ему настроение. «Драко». Не «Др-Драко». Она назвала его по имени. Пусть даже случайно, пусть даже сама этого не заметив - он произнесла его имя. Настоящая она. Теперь он знал, для чего жить. То, что ты освободила меня от долго перед тобой, не значит, то я сам себя от него освобождаю… *** - Вы доктор Криб? - Чувствую, что я еще об этом пожалею, но - да! Рита Скитер притворила дверь кабинета. Плотоядно улыбаясь ярко-красными губами, она уселась на предложенный ей стул и слегка наклонилась вперед, якобы устраиваясь поудобней, а на деле демонстрируя бюст в вырезе блузки с рюшами. Она не без причины полагала это самым действенным оружием: в большинстве случаев мужчины начинали беседовать не с ней, а именно с бюстом, что помогало с легкостью извлечь из них необходимую информацию. - Рита Скитер, «Ежедневный Пророк». Доктор Криб оценил ее декольте и с одобрением кивнул: - Отличный костюм, мисс Скитер. Он как бы говорит: «Я профессионал, но все еще женщина». Вообще-то он прямо выкрикивает вторую часть. Рита выпрямилась. На ее щеках проступил румянец. Чтобы скрыть смущение, она щелкнула замком сумочки, откуда выпорхнули пергамент и Самопишущее Перо. - Нашим читателям интересно знать, как себя чувствует профессор Северус Снейп. - Кто-кто? - Криб изобразил недоумение. - А с чего ваши читатели взяли, что этот вопрос нужно задавать именно мне? В мире миллион сумасшедших - я должен знать о каждом? - Он лежит в вашем отделении, значит, вы его лечите. - Никакой логической связи. И, кстати, кто вам вообще это сообщил? - У меня есть свои источники, - Рита многозначительно улыбнулась. - Тогда стоит выяснить у них и все остальное, и тогда я со спокойной душой подам на вас в суд за разглашение врачебной тайны. - Я не совершаю ничего противозаконного, доктор Криб. Ученики Хогвартса очень волнуются за здоровье одного из лучших профессоров школы, и вы не имеете права отказывать им в информации! - Рита сладко улыбнулась. - Да неужто? Это где-то задокументировано? - Что именно? - То, что я не имею права отказывать вам в конфиденциальной информации? Перо, начавшее было писать, вопросительно оглянулось на хозяйку и зачеркнуло последние несколько строк. - Нам известно, что профессор Снейп занимался у себя зельеварением и внезапно сошел с ума! - нашлась Рита. - Вот до чего доводит зельеварение. - Помимо этого, нам также известно, - с нажимом продолжала она, бросая взгляд на Перо, - что это были запрещенные опыты, связанные с человеческой алхимией. - Да что вы говорите? Спасибо, что сказали: надо будет выспросить у него рецептик - давно хотел смастерить себе одну из куколок, которых публикуют в «Волшебной палочке», - и Криб с серьезным выражением лица устремил взгляд в ее декольте. - Эти одинокие холостяцкие вечера похожи один на другой. Кстати, вы не против, если я вас сфотографирую? Будет на что сегодня вечером по... э-э... полюбоваться. Я бы и вас пригласил, но и без того сплетен полно. Рита побагровела и прикрылась мантией. Ее предупреждали, что Криб - крепкий орешек, но она только рассмеялась в ответ, сказав, что для настоящей профессионалки не существует того орешка, который нельзя было бы расколоть. Теперь она убедилась: существует. О Криба можно было в лучшем случае сломать зубы. - Я журналист, а вы согласились дать мне интервью! - Вообще я не любитель ролевых игр, но если вы настаиваете… - То есть вы отказываетесь со мной говорить. - Нет, - моментально ответил он. - Однако на мои вопросы отвечать не будете. - Не... исключено. - Тогда расскажите, какой именно диагноз поставлен профессору Снейпу и почему он находится в палате для буйнопомешанных. - Не могу. Рита скрипнула зубами. - Мне кажется, вы испытываете извращенное наслаждение, отказывая мне, доктор Криб. - Ради этого я и живу. - Имейте в виду, вам это с рук не сойдет! Я сообщу о вашем возмутительном поведении как нашим читателям, так и вашему начальству! - Вы злая коварная женщина. Это ужасно возбуждает. - Я подам на вас в суд за сексуальные домогательства! Я доложу, что вы говорили мне непристойности!.. И сообщу, что вы читаете порнографические журналы! На рабочем месте!.. - Уже трепещу. Страх заставляет меня сжиматься, как... Не могу придумать не сексуальную метафору. Кстати, «Волшебная палочка» вовсе не порнография - так, легкая эротика, взгляните сами... Рита была близка к тому, что вцепиться Крибу в лицо. Ногтями. Но именно этого он и ждал, иначе откуда бы взялась издевательски вежливое, практически приглашающее выражение?.. А может, он мечтает определить ее в соседнюю со Снейпом палату?.. Она глубоко вздохнула и выдавила из себя улыбку. Та вышла кривой, словно ее парализовало на одну сторону. - Если вы согласитесь отвечать на мои вопросы, я расскажу, кто пустил слух, что вы транссексуал. - Нет такого слуха. - Будет, если вы так и будете отказываться со мной разговаривать! - Я?! - всплеснул руками Криб. - Отказываюсь?! Да упаси Мерлин! Хотите, я расскажу вам об отличиях психиатрической экспертизы от консультирования следователей судебными психиатрами? Нюанс в том, что консультирование - внепроцессуальное действие и на него не распространяются законодательные нормы, регулирующие порядок производства судебной экспертизы... Что такое? Вам не нравится? Выходы есть на всех этажах. Рита с рычанием вылетела из кабинета, захлопнув дверь так, что содрогнулась стена. Самопишущее Перо метнулось за хозяйкой, но не успело и, растерянно потыкавшись туда-сюда, спланировало на пол, откуда его поднял Криб. Покрутив перо в руке, он засунул его в нагрудный карман халата. ...Трофей - это к удаче. Ну-с, а теперь, когда я слегка взбодрился, самое время побеседовать с вами, многоуважаемый профессор Снейп. Раз уж общественность жаждет подробностей о вашем здоровье, пора заняться им вплотную. И он отправился на обход, где первым и единственным номером стояло посещение пациента в палате номер шесть, беседа с которым неизменно вызывала у Криба максимальное удовольствие и максимальное же раздражение. Справедливости ради надо заметить - обоюдное. Профессор зельеварения и знаменитый психиатр впервые в жизни встретили достойных соперников, и в последнее время начали испытывать потребность в ежедневном общении, которым остался бы доволен Сириус Блэк, доведись ему при оном присутствовать. Но нет: в тот самый момент, когда доктор Криб вошел в палату, встреченный презрительным кивком мастера зелий, Блэк был слишком занят, чтобы думать о чем-то кроме того, что волновало его, без преувеличения, больше всего на свете...