Художник-Изуку

      Увидев пост в ленте, Урарака сначала не обратила на него никакого внимания. Машинально провела пальцем по тач-паду, пролистывая новость. Прикусила губу, постучала по подбородку кончиком карандаша в оранжевой лакировке. Прижала локтем норовивший улететь чек, на обратной стороне которого она делала записи. Терраса кафешки, где и расположилась девушка, была открыта дыханию весеннего города. Дул легкий ветер, и было прохладно, но не так, как в марте, апреле. На дворе стоял ранний май, и в кадках, выставленных за перила террасы, уже зеленели ползучие лозы, восково поблескивали листочки плюща.       Деревянная столешница, грубая, открытая каплям дождей и лучам солнца, таила в продольных трещинах зернистую, песчаную пыль – еще с осени, подумала Урарака. Вздох ветра растрепал ей волосы, бросил каштановую прядь в глаза. Девушка отмахнулась и замерла, поддаваясь предчувствию. Что-то было в воздухе. В ветвях ближайшего клена раздалась трель птички. Проехал автомобиль. «Что же?» – Урарака набрала в грудь воздуха, потеребила завязку белого худи. Положила сжатую в кулак руку с карандашом на трепещущий чек. Тонкая бумага тут же прилипла к коже.       Девушка вернулась взглядом к экрану ноутбука. Сюда, в это кафе с кубиками-салфеточницами и чуть ржавыми жестяными фонариками на столах, она приходила, когда хотела побыть одной. «Вернее, – поправилась Урарака, – когда чувствую себя одиноко...» Надув губки, девушка подперла их искусанным торцом простого карандаша и нахмурилась. Смутное предчувствие не проходило. «Что я тут делаю? – вздохнула она. – Лазаю по сайтам, ищу, чем заняться?..» Просто... впереди был целый день. Урарака подставила ладонь под щеку и уткнулась локтем в столешницу. Еще одного вечера, проведенного у приоткрытого окна в своей пахнущей новизной квартирке, девушка бы не выдержала – и полезла бы в телефон, звонить давним подругам. Или друзьям. Парням.       В контактах у нее до сих пор болтался номер одного грубияна, с которым она вместе училась. Урарака вздохнула вместе с порывом ветра. «Я могла бы позвонить ему». – Девушка закрыла глаза, поджала нижнюю губу. Единственного номера, который бы ей действительно хотелось набрать, у нее как раз не было...       Она даже не заметила, что снова отвлеклась от экрана. Надавив пальцем на тач-пад, Урарака навела курсор на ползунок перемотки и замерла: ощущение особенности происходящего было невыносимым. «Вверх или вниз?» – Девушка дрогнула взглядом. И потянула ползунок вверх. Вроде, там была какая-то картинка.       «Картина, – сказала она про себя. – Красивая». И улыбнулась. Это был пейзаж, написанный масляными красками: деревья, дорога, здание. Кажется, школа. Мазки были сделаны удивительно гладкие, тонкие. И выглядели они невероятно легкими, несмотря на традиционную весомость масла. «Цвета красивые», – отметила Урарака. Желтый, светло-зеленый, серый. Асфальт как будто мерцает после дождя. В небе тучи, очерченные золотым солнцем. Это был чей-то взгляд на мир – чистый, незамутненный. Девушка даже почувствовала запах мокрой пыли, озона, дрожащих травинок. А сама школа... Сердце кольнула сладкая ностальгия. Было в ней что-то особенное, как в тех воспоминаниях о майском спортзале, и солнечных лучах, льющихся сквозь забранные сеткой окнища...       И внезапно Урарака поняла, что это ее школа. И увидела перед собой, словно счастливый сон, лица одноклассников. Одноклассника.       Карандаш выпал у нее из пальцев. Чек улетел, подхваченный ветром. А она вскочила, подвела курсор к ссылке и ткнула в тач-пад. Имя, высветившееся на новой странице, заставило ее сердце сжаться от восторга, и счастья, и узнавания! Мыслями Урарака была уже снова за партой, и на дворе был первый май в старшей школе. Запах мела, учебников, мотти в пластиковой коробочке... И он, кудрявый, нескладный в своем топорщащемся пиджаке, с ранцем, желтым, как ботинки «Катерпиллар»! И своим милым брелочком, и алыми кроссовками с белой подошвой...       Урарака откинулась на спинку школьного стула – и одновременно на спинку пластикового сиденья в кафешке. У одной нее на губах была мечтательная улыбка, а в глазах – все будущее, вся мечта и вся жизнь; у другой – мучительная гримаса и слезы. Одна смотрела на любимого, втайне обнимая, и трясь щекой об его щеку, и целуя в ухо. У нее впереди были праздничные волнения, и запах цветов, и долгие разговоры на крыше. Сердечки в тетради и имена их детей. У другой же осталось только осознание: «Я это все потеряла!»       Урарака согнулась почти пополам, борясь с рыданиями. Одно дело было жалеть тихонько, по вечерам, поглядывая на смартфон и думая, не позвонить ли тому же Бакуго. Зачем? Ну, вдруг он бы сказал номер?.. Ха-ха, а почему бы и нет? Для круглолицей...       «Мидория Деку-кун! – Девушка схватилась за край экрана, будто любимый был там, смотрел на нее через камеру. – Какая я дура! «Держаться подальше!» Я все упустила! Но я исправлю...» Да, теперь можно было исправить! «Вот! – Урарака впилась глазами в буковки текста. – Ух ты! «Набирающий известность художник, Мидория Изуку, выставляет свои картины»... Деку-кун, вот ты молодец... – У нее перехватило дыхание. – Деку-у-у!» Выставка должна была начаться завтра. В одиннадцать. В библиотеке на Набу-стрит.       – Я приду, – пообещала себе девушка. – Я обязательно приду!

***

      В мезонине было душно, накурено и полутемно. Старый дом находился в полуаварийном состоянии – этакий островок рассыпающейся старины супротив небоскребов, сверкающих хромом даже сквозь плотные занавески. Словно ступенька из рассохшегося дерева – грязный, скрипучий кирпичный куб в позабытом, неблагонадежном районе.       Единственное, что в нем было отличным, так это слышимость. За тощей деревянной дверью раздавались шаги, голоса – гулкие, звенящие в колодце подъезда. На жестяной крыше обустраивали гнездо голуби. Стенки, разделяющие квартиры, были почти что бумажными, так что можно было почти разобрать, что не в меру ретивый сосед выбивает на старой клавиатуре.       В помещении мезонина же играл тихий, переливчатый джаз. Кроме музыки, слышно было лишь шуршание шпателя по холсту – неравномерное, прерываемое долгими раздумьями, иногда переходящими в бормотание.       – Малыш, харе. Я устала. – Светловолосая девушка в слитном розовом купальнике спустила ноги с кровати.       Из-за мольберта высунулась рука, испачканная масляными красками – зеленой, серой, голубой. И помахала шпателем.       – Еще немного, – донесся усталый голос.       – Нет. Все. Отвлекись. – Она подняла с пола плиссированную мини-юбку, накинула на плечи короткий жакет, бежевый, с деревянными пуговицами.       – Химико, ты мне нужна!       Девушка мягко рассмеялась.       – Как же я люблю слышать от тебя такое, малыш, – промурлыкала она, вытаскивая из кармана пачку сигарет в пленке.       Юноша выглянул из-за холста – круги под глазами, щеки бледные, белки розоватые. Губы дрожат.       – Пожалуйста. Дай мне пять минут.       Попытавшись подцепить край пленки коротким, покрашенным в глянцевый бордовый цвет ногтем, Химико зашипела и потянулась за канцелярским ножом. Вспорола прозрачную упаковку, щелчком большого пальца откинула крышечку. Вытащила сигарету зубами, и, щелкнув бензиновой зажигалкой, глубоко затянулась.       – Ради тебя, – улыбнулась она и сунула дымящуюся палочку в пепельницу из жестяной крышки. И шепнула: – Пока не истлеет наполовину.       – С-спасибо! Это важно, ты просто не понимаешь, как это важно... – забормотал художник, бросаясь к мольберту. Его голос продолжил доноситься приглушенно, но разборчиво: – Главный предмет на выставке... – Шпатель заскреб по холстине. – Цвет, форма, все... Как я рад, что могу... Это невероятно, что ты... Надо добавить красного кадмия... светлого!       Сигарета дымилась, рассыпаясь оранжевым, и по воздуху плыл щиплющий глаза запах дыма, смешивался с духом затхлой воды, скипидара, белил, грунта.       – Изуку, я говорила, что люблю тебя? – поинтересовалась Химико, запрокидывая голову.       – Не меняй позу, пожалуйста!

***

      Следующее утро выдалось дождливым: капли падали со светящегося, серого неба, и разбивались о стеклопакет, размывая пылинки. В них пылали огни светофоров и вывесок: красные, желтые, ярко-зеленые...       Урарака облизнула вмиг пересохшие губы и повалилась на диван, запрокинула голову на мягкий валик. Закрыла глаза. Сердце у нее сжималось так сладко и так отчаянно. «Подумать только... Увижу!» – Его улыбка стояла перед ее мысленным взором, его кудри, казалось, вились сильнее из-за влажности, плывшей в воздухе. Окно было приоткрыто, и с улицы доносились всхлипы ручьев, шорох играющего в проводах ветра.       Девушка прижала ладони к горящим щекам, мечтая и изводясь: «Увижу!.. Любимого!» Он снился ей сегодня ночью, и она проснулась в счастливых слезах, и долго лежала, глядя на свет ночника, вспоминая...       День был таким солнечным, но пылавший в небе раскаленный блин уже миновал зенит, и аудитория купалась в одуряющей, сонной тени. За распахнутыми настежь окнами журчали голоса младшеклассников. Цикады звенели... А Урарака смотрела на Изуку, на то, как он пишет, склонившись над партой. Хотела заботливо сказать ему «не горбись», но не осмелилась. Его плечи так красиво ходили под белой рубашкой. Рукава были короткие, галстук маковым пятном лежал, скомканный, на краю парты. Она косилась на его шею, его затылок в смешных завитках, и мечтала поцеловать его. У них впереди была целая жизнь для уютных, пахнущих корицей, супружеских поцелуев! В классе было так жарко, а щеки у девушки все пылали, но она не стеснялась. В гулком, клетчатом коридоре ее ждал фонтанчик с хрустальной водой, можно было выйти и освежиться в любой момент – это был классный час, и никого на нем не держали...       Урарака вернулась в реальность. За окном гудели машины, с шипением разрезая лужи на новом асфальте. Где-то вдали завывал поезд, уносясь вдаль. Город поутру привычно оживал и суетился. «Пора и мне собираться в дорогу!» – Уже совсем скоро должна была начаться выставка, а девушка все медлила. «Не знаю, что делать», – призналась она себе. Вскочила с диванчика и заходила по комнате, бросая беспомощные взгляды на книжные полки, журнальный столик и дверь на балкон. Нужно было принарядиться. Накраситься. Проверить тысячу разных мелочей и взять денег... Не забыть часы, надеть какое-нибудь украшение – браслет, или цепочку, или... или...       Девушка схватилась за голову. Потом спрятала лицо в ладонях. «Я расчетливая», – с ужасом осознала она. «Как это низко! Как эгоистично... Деку-кун, наверное, будет счастлив увидеться... Я же счастлива... Но... – Урарака часто задышала. – Это же не свидание! Я приду сказать «привет», узнать, как дела! Пообщаться с любимым одноклассником... Любимым...» Она не знала, кого обманывает. «Конечно же, я иду на свидание! – покачала головой девушка. – Первым делом узнаю, нет ли у него девушки... – Одна мысль об этом заставляла ее сердце и кулачки сжиматься от страха, протеста, отчаяния. – И скажу ему... скажу... Мне двадцать лет, я взрослая, я осмелюсь! Скажу, что поступила тогда, как дура!.. Что хотела бы... Ох...»       – Деку-кун, выходи за меня, я уже все решила! – Вот, что бы она хотела сказать. Вот, на что бы она не отважилась.       «Не хочу прихорашиваться! – убеждала себя Урарака. – Это было бы странно... Хотя, выставка – важное мероприятие. Быть может, все-таки?.. Нет, нет. Оденусь обычно, просто красиво... Только что выбрать?»       Девушка схватила худи. Отбросила его в сторону. Туда же полетели привычные черные джинсы. «А-а, хоть глаза закрывай и хватай, что попадется! – Она помотала головой. – А может, так и поступить? Загляну в гардероб и возьму ближайшее, до чего дотянусь!» Урарака отодвинула пластиковую дверцу. «Ох, нет!» – Идея сразу же показалась дурацкой.       В чувство ее привел сигнал телефона. До выставки оставалось всего ничего. Пора было решаться. «Была не была!» – Урарака взяла голубую кофту и черные джинсовые шорты с широкими лямками. Через пару минут выскочила в коридор, натянула коричневые ботинки. Вздохнула и накинула на плечи легкое пальто. «Это только до библиотеки!» – пообещала себе она. Похлопала по карманам, проверяя, все ли на месте. Всполошилась и побежала в гостиную за смартфоном: «Чуть не забыла!»       Наконец, все было готово. «Очако, вперед!» – Девушка сдвинула брови. В последний момент схватила со столика резинку и собрала волосы в пучок на затылке. Сдула лезшие в лицо боковые пряди. И вышла за дверь.

***

      Библиотека выглядела неприметно – строго-минималистичный фасад из стекла и черных панелей с серыми вкраплениями «под мрамор» вызывал ассоциации с компьютерным магазином, футуристичной кофейней – чем угодно, только не библиотекой. Однако, Урарака вчера успела погуглить, и знала, что на самом деле здание весьма большое. Двухэтажное, с большой пирамидальной крышей. Подняв голову, девушка разглядела ее – конструкция из стеклянных ромбов возносилась высоко над кварталом, но, не зная заранее, сложно было представить, что это часть того же строения.       Урарака сглотнула и поспешила вперед. До начала оставались считанные секунды. Она подошла к дверям и потянула на себя металлическую, вертикальную ручку. Та обожгла пальцы прохладой недавно закончившегося дождя. Девушка нырнула внутрь, огляделась по сторонам. Холл был просторнее, чем она ожидала – во многом потому, что для оформления интерьера использовались светлые тона. Урарака вытерла ноги о ребристый коврик с металлическими полосами, поискала взглядом, где гардероб. «Справа». – Ее губы озарила легкая улыбка.       Сдав пальто и получив номерок, девушка развернулась и подошла к стойке администратора.       – И-извините! – Голос подвел ее. Урарака вздохнула. – Простите! Выставка... Мидории Деку... Изуку-куна... сана! Здесь?       – Да, конечно, – отозвалась длинноволосая молодая женщина в забавных овальных очках. – Второй этаж. Как пройдете в основной зал, лестница направо.       – Спасибо!       Она поспешила вперед по длинному холлу. Под ногами манерно щелкал гладкий паркет, вдоль белых стен были выставлены кашпо с растениями. На самих стенах висели мягкие абрикосовые светильники в форме морских гребешков. «Тут мы с ним встретимся!» – Сердечко у Урараки сжалось от предвкушения. Мыслями она уже была в объятиях Мидории. Прижималась носом к его подбородку – ведь он наверняка вырос за это время. Стал выше нее... «Он и раньше был подтянутым, а теперь, наверное, у него такие широкие плечи!» – Девушка побагровела. Ей так хотелось увидеть его наконец. Услышать голос. Потерять дар речи, конечно же. И лепетать что-то смущенное, размахивать руками и прятать глаза... «Нет, нет, нет, дурочка! Так не пойдет! – одернула себя Урарака. – Мы уже взрослые, все будет иначе!»       Ей вдруг представилось, как она спотыкается о развязавшийся шнурок и падает, едва встретившись с ним взглядом. Или видит юношу в присутствии другой девушки. «У него нет девушки, я в это не верю! У нас же судьба...» – Отчаянно сжав кулаки, Урарака вышла из холла в главный зал.       – Ух ты! – выпалила она и задрала голову к потолку.       Полки с книгами находились в основании гигантской стеклянной пирамиды. Гулкий, просторный шатер уходил высоко вверх, и сквозь ромбовидные ячейки было видно серое, дождливое майское небо. Зал заливал ровный, дневной свет. Внизу же, там, где теснились двусторонние стеллажи, все пылало теплым, мягким желто-оранжевым. В центре помещения располагались столы, за которыми можно было сидеть и читать. У торца каждого шкафа – по кадке с растением. Зеленые лозы свисали также с кашпо, подвешенных на цепочках перекрытий, соединяющихся с колоннами: на уровне второго этажа, по периметру пирамидальной крыши тянулась широкая, светлая галерея. Стеклянное ограждение поблескивало и дневным холодом, и персиковой теплотой.       «Туда!» – поняла Урарака. Последовав совету девушки на ресепшене, она повернулась направо и зашагала в сторону белой лестницы. Поднялась наверх. И увидела, где начинается выставка.       Галерея была даже шире, чем казалась снизу. По левую руку, вдоль ограждения, высились дополнительные стеллажи с книгами. Справа же, под углом в сорок пять градусов, поднималась крыша с ромбовидными окнами. Некоторые из них были приоткрыты, и внутрь врывались потоки прохладного воздуха. Однако, чуть дальше проветривание прекращалось: там начинались картины, и никто не хотел рисковать.       Перед ней открылись пейзажи – городские, деревенские, дикие; портреты самых разных людей; сцены исторические и литературные. Полотна, все, как одно, были в простых деревянных рамках из ближайшей багетной мастерской – так подумалось Урараке. Но их содержание...       «Как же я горжусь тобой... милый мой Деку-кун!» – выдохнула девушка про себя. Картины, выставленные на высоком, в половину человеческого роста, уступе под окнами, были необычайные. Все масляные, но такие легкие. Чистые.       Смешавшись с небольшой толпой зрителей, Урарака переходила от одного полотна к другому, и терялась в них. Видела замысел так четко и ясно, как будто присутствовала при написании каждого изображения. Словно Мидория делился с ней каждой мыслью. Она так и представила: они обнимаются, ее руки на его сердце, и юноша шепчет ей в ухо: «А помнишь?.. А знаешь?..»       Вот спортивный зал из ее снов. Запах новых кроссовок, известки на стенах, весны и легкокрылой надежды, мимолетного счастья. Урарака вспомнила, как повалилась на мягкий, гладкий спортивный мат и глядела на потолок, улетая в мечтах о том, что Мидория подойдет и подхватит на руки. И унесет целоваться и пить холодную минералку...       А вот портрет. Девушка сразу узнала, кто это. Длинная, лезущая в глаза треугольная челка, огромные глаза... «Цую-чан!» – улыбнулась Урарака. Тут же вообразила, как они с ней оставались в классе на перемене, и как она шепотом рассказывала подруге об Изуку, поминутно оглядываясь и вздрагивая, словно птица – не зашел ли кто в аудиторию?       И вдруг – сцена из истории Древней Греции. Пылающие колонны храма. Заросшие кустарником склоны Акрополя. Солнечное утро, а далеко внизу, видимая с высоты птичьего полета – праздничная толпа, поднимающаяся по зигзагообразному серпантину. Пятнышки разноцветных одежд, блеск и знамена повсюду. Урараке вспомнились школьные разговоры: им всем нравилась Древняя Греция... И ей так захотелось обсудить эту картину с Мидорией – прямо сейчас!       «Где же ты?» – Она бродила по галерее, рассматривая полотна, но не забывая и оглядываться по сторонам. «Увидеть бы... Только увидеть!» – Ей стало страшно: а что, если Мидория не придет? «Исключено! Это же такое событие! – заверила себя Урарака. – Деку-кун где-то здесь! Надо найти его...»       Внезапно ее внимание привлекла необычная картина. Она была выполнена черным по белому, намеренно иссушенному и пошедшему трещинами холсту. Это был женский портрет, только... Сердце у Урараки пропустило удар. «Как непохоже...» – Она даже подошла поближе, чтобы удостовериться, что картина Мидории. Ошибки быть не могло. «Ох...» – Девушка прочитала название, выведенное на деревянной табличке. «Блудница».       Женщина, изображенная по плечи в рванине, разнузданно улыбалась, оттягивая верхнюю губу большим пальцем. На спине у Урараки выступил холодный пот, кулачки сжались от возмущения и протеста. Взгляд невольно скользнул к сощуренным черно-белым глазам с тяжелыми, набухшими нижними веками. В лихорадочно блестящих радужках тлел разврат, насмешка, гнусная радость. Девушка стиснула губы, желая поскорей отвернуться – и вдруг заметила.       «Нет, ты изобразил здесь не одну только пошлость... – Она даже приоткрыла рот, и понимание, связывавшее ее душу с душою Мидории на всех других полотнах, наконец-то обрушилось на нее летним дождем. – Это...» В глазах «Блудницы» было отчаяние. Беспомощность. И просьба о помощи. Это был взгляд человека, слишком далеко зашедшего, чтобы признавать что бы то ни было. Губы улыбались, но в глазах жила боль, и слышался вопль, мольба: «Остановите!»       Урарака отошла в сторонку, не отводя взгляда. Выдохнула. «Должно быть, это что-то из той твоей жизни, о которой я ничего не знаю...» – подумала она, обращаясь к Мидории. Все остальные картины были ей так понятны, так приятно-знакомы. На сердце стало тяжко, захотелось расплакаться. «Все-таки, я убежала, когда нужна была, когда для нас самое время оказалось быть вместе!» – Ее собственное решение – «Буду держаться от него подальше!» – преследовало девушку уже два года. «Дура, дура! Где ты была? Твое место было – с ним за руку, а ты упустила его, как трусиха!» – Урарака глубоко вздохнула.       И увидела следующую картину. Это была «Блудница», несомненно – только теперь в цвете. Не по плечи, а во весь рост: согнувшаяся, сидя на кровати, замотанная в простыню, словно в тогу, с незажженой сигаретой в дрожащих пальцах. Естественно, запечатленные в масле, они не дрожали – но ощущение возникало именно такое. Волосы светлые, растрепанные, кое-как собранные в два пучка. Улыбка от уха до уха, но взгляд плаксивый, брови приподняты. Из-за того, как лежат тени, она кажется умиленной. Но эти брови... и складки на веках... Лицо глубоко беспомощного, потерянного, умоляющего о помощи человека, скрывающего слабость за разгульным прищуром.       А вот – снова она, тянущаяся к раме картины, будто заглядывая в камеру. Голова чуть наклонена, зубы сверкают – ровные резцы, острые клыки. Нездоровый румянец, бодренькое безумие во всех чертах энергичного, отталкивающего лица. Она была бы красивой, подумала Урарака, если бы не эти складки, идущие почти перпендикулярно от тонких бровей, и не эти морщины под глазами, чуть старящие, неуловимо все портящие. И, конечно, если бы не это выражение... Наглое, подначивающее, безнаказанное. Девушка захотелось ударить ее прямо в эти клыки. Но... где-то там, в глубине глаз, жила уже знакомая ей боль, на этот раз не такая отчаянная, а скорее с частичкой надежды. Она как будто сама не верила в то, что обрела, и смеялась пока, но взгляд блестел не развратом – слезами. Тщательно сдерживаемыми, детскими.       «И снова она!» – Урарака нахмурилась. На этот раз – с разбитым носом. Рассечена бровь, кровь стекает по щеке, губам, скапливается на подбородке. Испачканные в ней и оттого розоватые зубы. Капля слюны под нижней губой блестит на солнце, уже рыжея, мутнея. Растрепанные волосы липнут к потным вискам. Фальшивое торжество и беспечность – она смеется над болью, куражится, но внутри – просто просит о заботе, и нежности, и успокоении.       И еще. И еще. Вот она кривляется, высунув язык. Вот складывает сердечко из пальцев. Вот снова по плечи – склонив голову, вытирает мокрые волосы. Хвастается хромированным брелком, перебирая между пальцами сигарету, как фокусница. Вот закуривает с отвратительным энтузиазмом. Лезет губами в «кадр». «Сморкается», выдыхая дым через одну ноздрю. Картин много, и они напоминают возмущенной, багровой от обуревающих ее чувств Урараке страницу в соцсети. «В какой-то момент творчество Деку-куна...» – Она вернулась взглядом к первым картинам. Поскольку ей уже удалось пройти достаточно далеко, для этого пришлось обогнуть стеллажи и облокотиться на стеклянное ограждение. Где-то там, по другую сторону галереи, остались школьные воспоминания и дальние страны. Здесь же... Урарака обернулась, и плечи ее поникли.       И внезапно она увидела его!       Сердце подскочило в груди, поджилки затряслись. Захотелось спрятаться, затаиться! Но ноги сами понесли девушку вперед. Ведь это был он! «Деку-у-у! Деку-ку-у-ун!!!» – Она готова была рухнуть на колени, расплакаться. Два года! Два года они с ним не виделись, не общались! Сразу же после выпускного! «Надо было тогда взять телефон... Надо было осмелиться!» – Урарака начала корить себя по привычке, но чувства, нахлынувшие на нее, не оставляли места для таких сожалений. Перед ней был Мидория!       Исхудалый. В дешевой, простой курточке и штанах с коленями, испачканными пятнами краски. В ботинках на босу ногу. Бледный, с ввалившимися щеками, лохматый, как Бакуго, совершенно невыспавшийся... Девушка замерла, глядя на любимого с короткого, но кажущегося таким большим расстояния. «Что с тобой?» – пронеслось у нее в голове.       Мидория еще не заметил ее. «И, скорее всего, не заметит!» – оледенела Урарака. Юноша был очень занят: разговаривал с каким-то человеком в нейлоновом комбинезоне рабочего. Тыкал пальцем в бумажку, прижатую к планшету в руках собеседника. И отрывисто, неуклюже жестикулировал.       – Деку-кун, – позвала Урарака, по горло сжалось от волнения, и она смогла издать лишь очень тихий звук.       Парень, конечно же, куда-то заторопился. Почти понесся, притормаживая лишь для того, чтобы оглянуться на человека в комбинезоне. Скрылся за стеллажом.       – Деку... – Девушка повесила голову. Ее губы дрожали.       «Ну! Ну, ну, хороша!.. Бороться за свое счастье! Соберись!» – напомнила себе она. Глубоко вдохнула. «Догнать? Или...» – Но делать ничего не потребовалось. Миг – и Мидория вернулся, показывая путь двоим грузчикам, тащившим сквозь толпу большой, задрапированный прямоугольник. Еще одну картину?       – О-осторожней! Пожалуйста... Можно? Извините!.. – Юноша хватал посетителей за плечи, за локти, и тут же отдергивал руку, словно ошпаренный. – Разрешите... пройти! Пожалуйста!       Картину принесли в самый конец галереи. Дальше ограждение упиралось в стену, как раз над той белой лестницей, по которой поднялась Урарака. Грузчики повернули задрапированное полотно к зрителям. Девушка шумно вздохнула, и в этот момент их с Мидорией взгляды встретились.       – О... Оча... ко?.. – выдохнул ее любимый. – Урарака-сан?       Она отступила на шаг, чувствуя, как в лицо пышет солнечным жаром. Как закипают слезы в уголках глаз, как перехватывает дыхание. На полном серьезе боясь, что сейчас упадет в обморок, Урарака кивнула. Сделала шаг вперед. И еще один. И еще.       – Деку-кун!.. – Она была не готова. Она снова была в школе, и ноздри щекотал запах мела, весны и мечты.       «Надо было накраситься! Приодеться! Я глупая...» – Девушка разинула рот. И выдохнула:       – А-а! П-привет!       Миг – и он был перед ней. Робкий, румяный, смотрящий чисто, ярко, сияюще. «Не осмеливается... как и я! – в ужасе осознала Урарака. – О... о... обнять? Обнять его?..» – И, сама не понимая, что делает, бросилась к любимому. К своему самому первому и единственному. Давно уже мужу.       Неловко схватила его за отвороты куртки. Сопя, чтобы не заплакать, и вся пылая.       – Деку-кун! Ты... так подрос! – Ее предположения оказались правдой. – И я так рада! Ох... Ты даже не представляешь, как! – Сердечко стучало отчаянно, и Урарака тараторила ему в такт: – Я вчера сидела в кафе, и наткнулась на пост про выставку, представляешь? А если бы не узнала, что это наша... школа, школа, которая там была изображена? Могла бы и не заметить! Как же так... Деку-кун! Художник! Красивый... Картины красивые, то есть! И ты... – Она замерла. – Ты...       Бедняга был таким бледным. Совершенно измотанным. Белки глаз красноватые. Тяжелые мешки под глазами. Первая радость прошла, и девушка увидела, как жизнь в его взгляде рассеивается, уступая место чему-то более привычному: отстраненности. Утомлению – не физическому, душевному. Безразличию. Его восторженный возглас был словно искра, высеченная старым огнивом. Урарака сглотнула, чувствуя, как возвращается холодок тревоги.       – Ты... – повторила она. – Что с тобой?       – Что? Я... ничего. – Мидория облизнул сухие губы и выдавил измученную улыбку. Свет еще жил в морщинах под его глазами – слишком сильным было потрясение от счастливой встречи.       «Как мало надо, чтобы озарить...» – Урарака схватила его за плечи. От Мидории пахло красками, растворителем, сигаретным дымом. «Не может быть! – Девушка внимательно посмотрела на любимого. – Ты не куришь! Что же...»       – Ты как раз вовремя подошла, – заверил ее тот. – Последнюю картину только сегодня закончил... Вот, привезли... Ты будешь первым зрителем... Пожалуйста... – Юноша ухватился за драпировку и осторожно потянул на себя. – Это самая сложная! Я так долго старался... Цвета необычные вышли! Я все еще думаю, быть может, следовало взять другой оттенок, но судить теперь тебе и остальным! – продолжил он из-под накрывшей его с головой ткани.       Урарака не слушала. Она смотрела во все глаза. Это была опять она, «Блудница». На каменном берегу горячего источника где-то в горах. Роскошная, позолоченная солнцем зелень – ели и сосны. Волшебно-голубая вода, над которой поднимается пар. Деревянные ступени и купальня с покрытой мхом крышей. В центре же картины – та самая девушка. Розовый купальник. Фальшиво-умиленная улыбка. Только взгляд на этот раз более расслабленный, без внутренней боли. Более мягкий.       Она была красива здесь. Красива, как присмиревшая змея, пообещавшая быть хорошей. Но Урарака не верила, не верила ни на один миг. «Блудница» смотрела тепло. Влюбленно. Достаточно ли было этой сладостной поволоки, чтобы унять вопль о помощи? Или она просто затаила боль, притворяясь, что парные воды источника все излечили?       Впервые за всю выставку девушка почувствовала расхождение между собственной мыслью и идеей Мидории. Впервые она поняла, что видит не то, что задумывалось, а то, что вышло...       «Деку-кун! – Поцелуи, объятия и имена детей отошли на второй план. – Деку-ку-у-ун, тебя надо спасать! Я спасу тебя!»

***

      Глубоко вздохнув, Урарака поднялась по пыльной лестнице и остановилась на площадке, прислушиваясь. Где-то скрипнула невидимая дверь. Затем гулкую, грязную тишину нарушил такой звук, будто кто-то передвинул шкаф, полный пустых жестянок – или резко выдернул нейлоновую скатерть из-под накрытого стола. За стенами, возможно, вообще в соседнем подъезде, раздавались скучные голоса.       Она настороженно огляделась. Краска на стенах, некогда небесно-голубая, а теперь тускло-синяя, топорщилась, шла заусенцами, обнажая цемент. У одной из дверей вонял мешок с мусором. Залепив нижнюю часть лица ладонью, девушка проскочила площадку. Надо было спешить, пока никого не было. Встречаться с теми, кто обретался в таком скрипящем на ветру, растрескавшемся доме, ей совсем не хотелось.       «Ох, что я наделала, зачем пришла?» – заныла та часть ее, которая последние несколько минут отчаянно скулила от страха. «Помочь Деку-куну!» – напомнила себе Урарака. И решительно сжала кулачки. Теперь она знала, что не ошиблась. Что помощь была действительно крайне необходима.       – Кто это? – спросила она у любимого там, в библиотеке. Указала на только что принесенную картину. И замерла от волнения.       – Это Химико, – отозвался Мидория. Потупившись, он добавил совсем под нос: – Моя муза...       Девушка отчаянно боролась с желанием схватить его за руку и увести, посадить в такси, доехать с ним до своей квартиры, а там – накормить, сунуть полотенце в дрожащие, заляпанные краской руки. Запихнуть в душ, а самой – пойти на кухню, рыдать от сострадания, понимания собственной глупости, всей тотальности своего поражения.       – Муза? – повторила она тогда хрупким голосом.       Сердце ее задрожало, готовое расколоться, словно хрустальное. Мидория втянул голову в плечи, чуть сгорбился – но на его пересохших губах заиграла улыбка, извиняющаяся и хрупкая:       – О-о, д-да... Химико очень необычная девушка, она меня вдохновляет так... так... – Он обвел рукой галерею с картинами. – Она экспрессивная, оригинальная... – Юноша посмотрел на Урараку, ожидая поддержки. Запустил руку в нечесаные волосы на затылке. – Моя натурщица, – добавил он, втянул носом воздух.       – А... а... да! Поняла! – У девушки на глаза навернулись горькие слезы. Но она не могла! Не имела права... – Т-то есть... в-вы с ней... не в-в-встречаетесь?.. – совершенно потеряв голос, прошептала бедняжка. И тут же воспрянула, хватаясь за сердце: Мидория помотал головой.       – Нет, что ты... – пролепетал он. – В-встречаться... нет. Я... мы... она позирует для картин... Ты же в-видела, да?       – А-ага! Ага! – Надежда еще была. И Урараке как никогда хотелось обнять его, увести, нашептывая сбивчивые, ласковые слова успокоения, посадить на диван в квартире – и выдать плед, чтобы закутался, согрелся и немного поспал. Он выглядел таким уставшим. Таким измочаленным.       Они с ним ходили по галерее какое-то время, но Мидория почти не останавливался у своих старых картин. Ему были интересны только те, где была Химико.       – Она... понимаешь? – дрожа губами, юноша рассказывал поугрюмевшей Урараке о своей музе. Фамилия у нее была Тога, и чем больше девушка о ней узнавала, тем отчаяннее леденело ее робкое сердце. Мидория не знал, где она живет, кем работает; Тога приходила к нему – иногда вовремя, как договаривались, но чаще – опаздывая или, наоборот, поспешая; заваливалась к нему в, по сути, случайные моменты дня и ночи, иногда пьяная, один раз даже избитая в кровь. Дралась с какими-то преступниками, тихим голосом пояснил Мидория.       Урарака, обмирая, осторожно задавала вопросы. У «музы» всегда были при себе сигареты; она спала в его кровати, иногда по десять часов подряд, прогоняя юношу «порисовать пока что-нибудь». Смолила одну за другой, заглядывая через плечо и суя нос в каждый холст. Как встретились? Мидория делился с энтузиазмом: в одну грозовую ночь, когда не спалось, и выгорание ударило в голову, он лежал у себя, прислушиваясь к как минимум двум независимо шедшим скандалам – одному в соседней квартире и одному на лестнице. Потом выглянул, когда все затихло – и увидел ее, замерзшую, промоченную насквозь ливнем, с канцелярским ножом в белой, дрожащей руке.       Она пыталась отмахиваться от него, жалко ругаясь сквозь сведенные зубы. Но он успокоил, как мог; принес горячей воды. Та угрожала ему, что как только отпустит, Мидории несдобровать. Послала юношу так далеко, что на всю жизнь хватило. А на следующий день он поначалу не смог открыть дверь – Химико спала, привалившись спиной к створке. Ушла, как собака, но вечером уже подпирала дверь снова. Позволила завести себя в мезонин, зыркая и чуть ли не шипя в ответ на любую фразу. Так все и началось: она увидела картины; пришипилась; согнала Мидорию в ту ночь на пол, и долго скулила в подушку. Наутро он попросил разрешения написать ее. Так была создано первое полотно, «Блудница», затем и все остальные.       Урарака остановилась посреди лестницы, опершись рукой на грязную стену. Даже сейчас у нее шла кругом голова и подгибались ноги. Тогда же, в библиотеке, девушка схватилась за куртку Мидории, немыми губами попросила воды и посидеть. Повалилась на диванчик между стеллажей, и смотрела на своего любимого, и рыдала внутри, рыдала так отчаянно, умоляя: «Прости! Прости!.. Где я была?! Почему меня не было с тобой рядом, Деку-кун, Деку-кун, когда ты во мне нуждался?!» Он был вдохновлен Тогой; он ей любовался, был очарован, закружен ей... Урарака смотрела и не понимала: «Неужели... ты... и правда считаешь?..» Это был он, он, ее Деку-кун! Готовый помочь, увидеть лучшее в каждом.       – П-почему ты выбрал такое название для своей первой картины? – окаменев, уточнила она. Просто чтобы удостовериться. Чтоб убедиться.       – Ну, – Мидория опустил глаза, – понимаешь, она показалась мне... Это метафора. Понимаешь?.. Заблудившаяся, потерянная... Нуждающаяся в помощи. Знаешь, я после школы поступил в академию, и меня всегда привлекал... такой трагический, куртуазный образ...       Урарака ничего не сказала ему; только прикусила нижнюю губу и давила зубами до боли, до жжения, оставляя немые, гладкие, саднящие отпечатки. «Бедняжечка... – Ей хотелось увести его, увести, увести скорее, спрятать в объятиях, спрятать от ужаса. – Ты и вправду не видишь?» Девушке вдруг стало стыдно. «А что, если ты прав?» – Но, стоило ей взглянуть на тяжелые мешки под глазами любимого, почувствовать, как дрожат его пальцы, которые она накрыла своими... все встало на свои места. От Мидории пахло куревом, его трясло от усталости, лихорадило... Смотря ему в глаза – Урарака всегда знала, что чувствует его по-особенному, слишком глубоко, слишком искренне для просто подруги – смотря ему в душу, девушка с замиранием сердца видела, как он истерзан, как болен. Болен недостатком света, нехваткой свежего воздуха...       – Деку-кун, ты хорошо спишь?       – Ч-что? Д-да, наверное...       – Когда... в последний раз?       – Вчера? Нет, позавчера... Не помню.       – Что же ты делаешь?       – Пишу... все время.       В этот момент к ним подошли несколько человек в деловых костюмах – кто в сером, кто в белом, а кто в клетчатом.       – О-о... Прости! М-минут десять! – объявил Мидория, вскакивая.       Должно быть, это были организаторы выставки. Или какие-то деловые искатели... Урарака представляла, что им может быть нужно – ради этого во многом и проводилось мероприятие. Но ей было не до того, не до этого! «Деку, Деку, Деку-кун! – Девушка закрыла лицо руками. – Я должна помочь! Я должна защитить тебя!»       «Вот и защитила!» – Она вернулась в реальность, переступила с ноги на ногу, и прокралась мимо очередной двери, за которой шипел газ и скворчала жиром сковорода.       Все было просто: Урарака решилась прийти... «Но не решаюсь добраться до мезонина!» – Собрав в кулак всю свою волю, девушка заспешила вверх по лестнице. Каждый шаг казался мучительно долгим. «Всего три этажа, а я...» – Она снова застыла: где-то наверху разразился скандал, послышался отчаянный женский голос, сыпавший обвинениями.       Урарака схватилась за голову, подняла плечи, пытаясь отгородиться, спрятаться. «Интересно, решилась бы я, зная, как будет страшно?» – пришла ей на ум нежданная мысль. Там, в библиотеке, все казалось таким простым – хотя, это сейчас она понимала... А тогда потребовалась вся ее воля.       – Деку-кун, а я?.. – Обмирая, спросила она, когда инвесторы попрощались с Мидорией. – Скажи... А я... могла бы? П-прийти! – Щеки девушки налились краской. – П-побыть для тебя м-моделью... натурщицей!..       Лицо юноши просияло.       – Конечно! Урарака-сан!.. – В его взгляд вернулась жизнь, брови приподнялись, и он внутренне засветился, совсем как в первое мгновение встречи. – Конечно же, приходи! – И назвал адрес. Если бы девушка знала...       «То что бы, не пришла? – Она покачала головой. – Должна! Крепись! Ради Деку-куна!»

***

      – Химико, я же так и не успел сказать тебе самого главного! – часто дыша, обратился к Тоге Мидория. На нем была заляпанная зеленым белая рубашка, расстегнутая у горла, но он все равно хватался за воротник – так ему не хватало воздуха.       – Главного?! – Девушка вскочила с кровати и медленно, пошатываясь, прошлась по комнате. На ее лице застыла улыбка, взгляд был стеклянным, бессмысленным. – То есть, – пугающе спокойно начала она, – то, что ты меняешь меня на какую-то коровку – это неважно совсем, да?       – Химико... – Бедняга опустил голову. – Я никого ни на кого не меняю... Так неправильно говорить... Мы с тобой... между нами...       – Ну конечно же, ничего нет! – взвизгнула Тога, отчаянно чиркая зажигалкой. – Я всего лишь нужна тебе, как никто другой – я же нужна тебе, малыш, не наоборот!..       Мидория едва перевел дыхание. С Химико было иногда... сложно.       – Ну же! – Та вдруг бросилась к нему, схватила за плечи. От нее пахло табаком и кондиционером для волос, манговым. – Скажи, – промурлыкала Тога, наполовину высовывая чуть оранжеватый язык, – давай! «Ты мне совсем не нужна, ты меня не вдохновляешь!» Ну? Жду!       Юноша отстранился, сжал губы.       – «Я польщена». – Девушка встала к нему вполоборота, наклонив голову. – «Быть может, ты и вправду любишь меня, малыш...» Так бы я сказала, – продолжила она после небольшой паузы, – если бы ты немедленно пошел на попятный и признал, что только что нехорошо пошутил со мной!.. Но я не вижу улыбки, малыш, это прискорбно... – Тога шагнула вперед и выхватила тонкий, как бритва, нож. – Хочешь, я тоже кое-что нарисую?! – Ее голос сорвался в визг.       Мидория вздохнул в глубине души. Его сердце сжималось от леденящего напряжения, но они уже проходили через такое. Не отрывая взгляда от ее отчаянно распахнутых, мокрых от слез глаз, он шагнул вперед, открытый и внешне спокойный. Поджилки тряслись, но юноша знал, знал... Тога подняла нож к лицу, вопя что-то, какие-то угрозы, куражась – несчастная, измученная, снедаемая потаенным, постыдным страхом.       – Ты так нужна мне, – шепнул Мидория, мягко беря ее за запястье. – Я не прощу себя, если ты уйдешь. – Он накрыл ее пальцы своими. Девушка выкрикивала какие-то глупости, румяная, зачарованная, умоляющая. – Химико... примолкни, пожалуйста, и послушай, что я тебе говорю... – Молодой человек взял канцелярский нож за тупую сторону лезвия, осторожно потянул на себя. – ...Мы же можем помочь, слышишь, помочь друг другу... Вот так. Отдай. – Мидория с зубчатым треском задвинул блестящую полоску металла в корпус. Не делая резких движений, опустил нож в карман.       Тога наблюдала за происходящим, совершенно одеревенелая, в ступоре.       – Ну же, ну... – Юноша осторожно погладил ее по холодной щеке. – Я так и не сказал тебе... У нас большое событие. Я сегодня встречался с хэдхантерами, и они... ну, сказали, что могут посмотреть твое портфолио! – Его губы дрогнули в улыбке. – Разве это не классно?       – «У нас»? – глухо повторила Тога. Осознание приходило к ней медленно, и приоритеты девушка расставляла по-своему – это Мидория уже давно знал.       – Если им понравится, ты бы могла стать моделью, – объяснил он. – Химико! Нам нужно только собрать это самое портфолио, я им сказал, в течение недели все будет... Это не должно быть так сложно... Я помогу тебе с композицией и освещением, все получится замечательно...       Тога помолчала немного. Затем запрокинула голову и нервически-радостно рассмеялась, прижимая ладони к губам. В ней было столько подавленного трагизма, столько отчаянной пластики, что Мидория почти увидел ее на холсте. Забыл, как дышать. И уже принялся делать набросок у себя в голове. Девушка же в этот момент отсмеялась, взглянула на него и выдохнула:       – Малыш, ты же любишь меня?..       – Можно, я напишу тебя такой... сегодня? – привычно ушел от ответа Мидория. Его щеки щипало от жара. – Только попозже...       – Попозже, – повторила Тога. – Хм-м... – И подперла подбородок согнутым указательным пальцем. – Ах, да, из-за коровки! – Радость и ревность разрывали ее, и девушка скрыла все за привычною маской. – Не думай, что тебе удалось отвлечь меня, малыш! Хотя за заботу спасибо – ты настоящий молодец, это круто... Но! Но, но, но, отдай мне нож, дай, я сама посмотрю, кого ты там пригласил, и решу, можно ли! Она не слишком красивая? Кто она вообще? Дура?       У юноши дрогнула губа.       – Моя бывшая одноклассница, – холодно объяснил он.       – Ах?! – Тога отступила на шаг. Растянула рот в жалкой, полувосторженной, полуумоляющей улыбке. – Нет! – Ее глаза сверкнули. – Нет, тогда нельзя! Тебе она нравилась, малыш, да?       «Ой». – Мидория понял, что его лицо, его поза, взгляд, дыхание уже все выдало.       – Ох, как очаровательно! – Тога замахала руками перед лицом, будто ей было жарко. – Давняя, подростковая любовь! – Ее губы сжались в дрожащую линию, глаза заблестели от слез. – Нельзя! Когда она придет? Запрещаю! Слышишь?!       – Химико, пожалуйста, уймись... – Парню было так стыдно, так отчаянно-жарко, и так светло почему-то.       – Нет! – взвизгнула Тога. – Ты...

***

      Услышав, как возобновился скандал, Урарака споткнулась о ступеньку и остановилась. Она была уже достаточно близко, чтобы расслышать: «Вопят... обо мне!» Ее сердечко сжалось в кроличьем страхе. Захотелось сбежать. И не возвращаться. «Но там... Деку-кун!» – сказала себе девушка, и, мысленно хныча, двинулась вверх. Последний пролет.       – И не думай, что я не припомню тебе этого, малыш!!! – раздался из-за двери истерический крик. – Думаешь, что решил за меня? Хорошо же!!!       Створка грохнула о стену, и Урарака увидела на пороге ее, «Блудницу». На мгновение их взгляды встретились: глаза Химико сверкнули ледяным любопытством, высокомерием и жалкой ненавистью – бедная защитница даже отступила на шаг. «Горе-защитница!» – мысленно взвыла она.       – Не простишь себя, если я уйду?! – обернувшись, завизжала Тога. – И правильно!!!       Она с размаху захлопнула дверь перед носом пытавшегося что-то пролепетать Мидории. А затем смерила Урараку ревнивым взглядом. Взялась рукой за перила – деревянный поручень скрипнул под пальцами.       «О-о-ой!..» – Бедняжка застыла, забыв дышать, и беспомощно наблюдала, как Тога нервно, торопясь, спускается к ней. Поравнявшись с девушкой, скандалистка остановилась.       – Вот и встретились, – прошептала она дрожащим голосом. – Ты – коровка?       «А-а?..» – Урарака наконец обрела способность шевелиться и отступила к стене, глядя на соперницу, как зайчонок на ядовитую гадюку.       – Так-так. – Тога прищурилась, склонив голову на бок.       Она была ровно такой, как на картинах Мидории. «Деку-кун гений», – не успев сообразить, как же это глупо и неуместно, отметила девушка. У Химико был тот же взгляд: бесстрашный, бесстыжий, и такой же беспомощный, жалкий, отчаянный. Светлые волосы, собранные в два неаккуратных пучка, тонкая, чувственная шея. Бежевый жакет, расстегнутый, поверх короткого черного топа. В нагрудном кармане, на одной дужке – круглые розовые очки в золотистой оправе. Голый живот и юбка до середины бедра. Разбитые коленки. Босоножки на каблуках.       Тога шагнула вперед, и сердечко у Урараки подскочило от ужаса. «Что она сделает? Ударит? Ударит меня?..» – Ей хотелось завизжать: «Деку-кун!» Остановили ее только пересохшее горло и мысль: «Но... какая же я буду защитница?»       Криво улыбнувшись, Тога неуловимым движением вытащила из кармана пачку сигарет, крутанула ее в ладони – и ткнула торцом Урараку под подбородок, заставляя приподнять голову.       – Не отводи взгляда, коровка, не надо стесняться, – прошептала она. – Буп! – Девушка подтолкнула ее подбородочек еще выше. – Ну же, смотри, как привыкла, холеное чучелко... – Тога огляделась по сторонам. – Милый подъездик, согласись? Нет?       От нее пахло табаком и чем-то приторно-сладким. У Урараки к горлу подкатил ком.       – Давай так... – Мучительница надавила локтем ей на плечо, прижимая девушку к стенке. Щелкнула большим пальцем по крышке коробки, зажала в зубах сигарету. – ...Я сделаю вид, что глупее тебя, и скажу: ты, наверное, пришла из любопытства, как на экскурсию. – Тога чиркнула зажигалкой, и бедняжка едва не зажмурилась. Раскурив сигарету, девушка зажала ее между пальцами. – Погуляй, посмотри, только недолго, и беги скорее домой... тебя ждут мультики!        Она выдохнула дым Урараке в лицо.       – Буп! – Щелкнула ее пальцем по кончику носа. И была такова.

***

      Бедняжка стояла, не шевелясь и почти не дыша, с колотящимся в ушах сердцем, пока шаги Тоги не затихли внизу лестницы. Затем сползла спиной по стене, залепив рот ладонями. «Деку-кун, Деку-кун! – как заклинание, повторяла она. – Тебя надо спасать... Спасаться!» Ее соперница была красива, как ядовитая змея. Урарака почувствовала, что ее сейчас вырвет. «Я не готова... бороться со змеями!» – в полузабытьи покачала головой девушка. Сглотнула ком в горле. Нужно было вставать, распрямляться. Идти помогать Мидории. «Ну же, ноги!» – приказала она. Колени дрожали, щиколотки превратились в желе.       Подавшись вперед, Урарака потеряла равновесие и уперлась ладонью в грязную ступень. Оттолкнулась, вытерла пыль и песок с руки. Засопела, привалилась плечом к стенке. Кое-как пришла в себя, попыталась унять сердце. «Давай же! Давай! – Пора было! – Деку-кун же совсем рядом!»       Она поднялась к двери. Замерла, глубоко вдохнула и постучала. Створка едва не чиркнула ее по носу – так быстро юноша открыл ей. Урарака отпрянула.       – Д-деку...       Любимый выглядел еще бледнее – совсем уничтоженный. Его грудь под испачканной в краске рубашкой часто вздымалась, взгляд был потерянным, рыщущим.       – Химико... Ой, Оча... Урарака-сан! – Мидория прикрыл глаза на мгновение, опустил голову. Затем посмотрел на нее и выдавил нервическую улыбку. – П-привет!       – А-ага! Можно?       – Конечно! – Он пропустил ее в мезонин.       «Как тут грязно!» – Урарака с трудом удержала равновесие. По всей комнате были разбросаны пустые тюбики, банки, коробочки из-под краски. Вдоль стен, прижимаясь к занавешенным окнам, стояли пустые холсты, по углам теснились недописанные картины. Измятая постель, подушка съехала на пол. Самодельная пепельница на тумбочке. Девушка едва удержалась, чтобы не зажать нос, и закашлялась: здесь так сильно пахло растворителем и пигментами! Мидория закрыл за ней дверь, а Урарака все стояла, впитывая увиденное. Она горько вздохнула, едва сдерживая слезы.       Самое страшное было, что ей тут же вспомнились аккуратные, гениально организованные записи, которые любимый вел в старшей школе. Пол-класса просило его помочь, дать совет, как все упорядочить. «И я была среди этой половины...» – Девушка обернулась к Мидории.       – Деку-кун!.. – Просяще, отчаянно выдохнула она.       – Д-да? Что? – Юноша прикусил губу. – М-можешь сесть на кровать... если ты об этом...       «Что же она сделала с тобою? – Урарака послушно примостилась на край матраса, переплела пальцы на коленке. – О-ой, Деку-ку-у-ун, что ж такое?..» Молодой человек между тем поставил кипятиться пожелтевший электрический чайник. «Тебе нужно ко мне, – с болью на сердце твердила про себя несчастная, оглядываясь по сторонам. – Покушать, помыться, поспать... Свет увидеть!»       – Извини, – робко попросила она, – а нельзя ли... занавески?..       – О. – Мидория помедлил. – Я... давно... – Он подошел к ближайшему окну. – Тут... – Юноша развел руками, топчась перед стопкой заготовленных холстов. – Передвигать бы пришлось... Да и вроде достаточно...       Урарака вспомнила его легкие, будто умытые дождем картины, и затравленно выдохнула:       – Ты бы писал еще лучше, будь у тебя освещение...       – Я лампой пользуюсь. – Мидория протянул ей относительно чистую кружку с горячей водой. – Вот.       Девушка пригубила из вежливости. Вкус был железистым, от него сдавливало горло.       – Ты не видела Химико, когда подходила? – поинтересовался юноша.       У Урараки все оледенело в груди.       – Да, – призналась она.       – Ох! – Мидория обернулся к ней. – Она... ничего не?..       – Толкнула. – Девушка сжалась. – И сказала... немного, но... Деку-кун!.. – Ее прорвало: – Она ужасная! Зачем ты с ней общаешься? Расскажи!..       Он весь согнулся при слове «ужасная», и Урарака немедленно пожалела о сказанном. Дыхание у нее перехватило.       – Прости... Я не буду... Просто... – Она шмыгнула носом. – Деку-кун, я так переживаю! Скажи мне, прошу тебя, в чем тут дело!..       Юноша наклонился к ней. Заглянул в глаза. И Урарака увидела вдруг прежнего, улыбчивого, родного Мидорию – его лицо словно озарилось внутренним светом. Надеждой на лучшее.       – Конечно же, – улыбнулся он. – Слушай...

***

      – Дурацкий малыш!.. Ненавижу! – Тога пробралась между ржавыми грузовыми контейнерами и вышла на один из заброшенных пирсов. Слепое отчаяние с горечью привели ее сюда, в район доков, благо, для этого не нужно было особенно думать: выйдя из старого дома, она села на ближайший автобус и сошла на конечной, а дальше – прямо, прямо, направо, куда глаза глядят.       Девушка села на щербатый бетонный край и свесила ноги над волнами. Те доходили до берега жалкими пародиями былой мощи – далеко впереди темнел искусственный мыс, и от него доносились еле слышными шорохами раскатистые, протяжные звуки. Поднималась в воздух клочковатая пена. У пирса же бились привязанные канатами старые шины. В воде плавал мусор: пластиковые бутылки, трава, обрывки сетей.       – Не вернусь, – всхлипнула Тога. Запустила пальцы в волосы на висках.       «Вот как мне донести до этого додика, что я люблю его?» – Она мучительно сжала губы. Чувства не зря привели ее именно в это место. Хотелось соскользнуть с пирса прямо сейчас, не дожидаясь отлива, оказаться по горло в весенней воде. Зайти в гулкую, мрачную темноту под крошащейся бетонной плитою – и на ощупь найти привязанную к одной из свай оранжевую канистру. Там, внутри, было запрятано немного денег и телефон. Тот самый. С тем номером.       «Нет. Нет. Нет. Не готова!» – Тога накрыла щеки дрожащими пальцами. Она не знала больше, что ею движет. Ревность? Мстительность? Упрямство и глупость? Но девушка представила своего малыша в объятиях этой мультяшки... «Ты мой! Ты мне нужен тоже...» – Горло сдавило от нахлынувших чувств. Тога прилегла на край причала, подложив одну руку под голову, а другую свесив к воде. Волны касались ее пальцев так же, как Изуку.       Она знала, почему позволила ему так просто обезоружить себя – во всех смыслах. Даже сейчас, от одной мысли, у нее перехватывало дыхание, наступал ступор. Просто юноша прикасался к ней так, как... «Как никто!» – Тога закусила губу. Легко, нежно, непринужденно и так заботливо. Безо всякой задней мысли: что в глазах – то и в каждом движении. В его руках не было затаенной ненависти. И девушка теряла дыхание, размякала. Хотела опереться на него. Приникнуть. Обнять. «Что я могу поделать... если люблю?» – Она закрыла глаза.       Он был просто добр с ней. Добр с первого же мгновения, когда увидел ее, избитую и замерзшую, на ступеньке подъезда той проливной ночью. И оставался добр всегда – когда она была пьяна; когда приставала к нему, скандалила, приходила не вовремя. Мидория просто брал ее за запястья и говорил ей, какая она хорошая. Как она его вдохновляет. Какая она драгоценная, необычная, нужная. Тога смотрела на него, не понимая. Жалила в ответ злыми словами. Смеялась. Генерила. Но юноша не сдавался. Писал свои полотна, и раз за разом показывал Тоге, какой он ее видит. Без прикрас, но и без утайки. Со всеми морщинами, и синяками, и безумным блеском, и тайной слабостью в глубине глаз.       А она смотрела, смотрела на себя со стороны и не верила: «Неужели... это я? И это тоже?» Девушка сама не поняла, когда дежурные приставания стали ей не нужны: просто в один момент, кусая Мидорию за мочку уха, Тога почувствовала, что не хотела бы, чтобы тот поддавался. И что ей нужно только привычное – достать, смутить, вывести его из себя настолько, что он возьмет ее за запястья, как всегда делает. Осторожно отстранит, накроет ее пальцы своими. Тога поняла, что просто хочет услышать его мягкий, ласковый голос. Услышать, что она стоит чего-то. «Хорошая». «Добрая». «Так нельзя».       «Что, если мне... просто хочется знать это? – Девушка всхлипнула. – Что так нельзя...» Что она рождена для большего. Что она может.       Тога не думала, что когда-нибудь испытает подобное. «Но вот я теперь лежу... – Она передернула плечами, устраиваясь поудобнее. – ...И ревную...» Потому что он был ее. Эти взгляды, эти слова предназначались ей! «А эта коровка!.. – Девушка засопела. – Нашлась пассия! Школьная любовь, надо же! Если я еще раз о ней услышу!.. Ты не уведешь моего...»       Отлив, должно быть, уже начался, потому что Тога шевельнула пальцами – и вдруг не почувствовала больше волн. Еще мгновение назад вода щекотала ей подушечки, а теперь вот скользнула в последний раз и как будто иссякла! Где-то далеко-далеко, по другую сторону Земли, серебристая Луна тянула океаны к себе. «Потому что они созданы друг для друга! – вздохнула Тога и сжала зубы: – Набираюсь поэзии от малыша! Ну что такое?..»       Дышать было трудно. Хотелось вскочить, броситься к остановке, сесть на автобус. Катить к мезонину, царапая по стеклу в нетерпении! Постучать в дверь. Сказать, что любит. Полюбоваться на него, на то, как он смущается. Как терпеливо отводит глаза. И услышать драгоценное: «Давай, я напишу тебя! Химико, пожалуйста!» Она будет позировать для него. Смотреть, как он работает. Пусть Мидорию почти не будет видно за прямоугольным холстом – «Я буду знать, что ты там...» Смотреть на его вихры. На его брови. Выглядывающее из-за полотна ухо и часть щеки в милых веснушках!       Он работал почти без перерыва. Когда бы Тога ни приходила к нему, Мидория либо рисовал, либо обдумывал рисование. Изредка спал. Иногда – на картонке, когда кровать была занята девушкой. Сколько бы она ни предлагала ему, сколько бы ни заверяла, что не побеспокоит. И это мучило, но радовало ей сердце. И девушка засыпала на его подушке, сдавленно улыбаясь, что кто-то настолько наивно-хороший смотрит на нее каждый день, слушает, терпит – и не перестает верить во что-то простое и потаенное. В то, что она могла бы быть кем-то.       А теперь еще и действительно станет. Тога закрыла лицо ладонями, пряча («От кого? От самой себя?») постыдный румянец. «Я была слишком зла, чтобы врубиться, как следует... Но...» – Он, что, писал эти картины еще и ради возможности показать ее хедхантерам из модельного бизнеса? Девушка представила себя на экране телевизора, в какой-то рекламе. Или на биллборде... Наверное, не так сразу все просто... Конечно же, до этого еще надо будет расти... Но... Ее мысль снова вернулась к канистре под пирсом. «Когда-нибудь...» – В груди все протестующе сжалось от упрямства и злости, и обиды, и желания... исправить. Доказать. Или... попросить прощения.

***

      – Деку-кун!.. – Урарака прижала ладони к губам. – ...Так ты ее, что ли... спасаешь?       – «Спасаю»? – Мидория выглянул из-за холста и густо побагровел. – Н-ну... Я бы так не сказал – это слишком... Но я хочу помочь Химико, чем смогу! Всегда же полезно, когда в тебя кто-то верит... А она очень хорошая... И нуждается в этом...       Девушка закусила губу. Он был так красив, когда заливался румянцем. Ярче всего тот был под глазами, там, где веснушки. И лицо любимого просто сияло в свете направленной лампы. Словно вырезанное из слоновой кости, словно белоснежная раковина, теплая, розовато-персиковая, если посмотреть сквозь нее на солнце... Его зеленые кудри полыхали живым изумрудом. Глаза сверкали от вдохновения. Он вернулся к ней, тот самый, настоящий, драгоценный Мидория Деку-кун – как будто бы и не уходил! А его слова...       – Прости, – пробормотала Урарака. – Я не знала, что все так сложно. Ты очень благородно себя ведешь, ми... Мидория.       «Милый», – хотелось сказать ей, но девушка удержалась.       – Ну, что ты! – смущенно рассмеялся молодой человек.       – А... мне не нужно?.. – Требовалось срочно перевести тему, пока пылающие щеки ее не выдали! К тому же, этот вопрос действительно беспокоил: – Точно не нужно... ну, застывать в какой-нибудь позе? Я думала...       Мидория помотал головой.       – Просто сиди и говори со мной. – Его голос дрогнул, приоткрывая Урараке окошко в мир обуревавших юношу чувств. – Не всегда нужна конкретная поза... Главное, уловить впечатление! Ты... производишь удивительное впечатление, Оча... Урарака-сан!       – Да ну!.. – Теперь настала ее очередь бороться с голосовыми связками. – А-а... А что получится? То есть... что ты рисуешь?.. Пишешь! Я хотела сказать, «пишешь».       – На этот раз – то, что вижу, – улыбнулся Мидория.       Девушка неловко рассмеялась.       – Можно будет назвать «Очако сидит в мезонине»! – пошутила она.       – А-ага!.. Так, сейчас, минутку... – Любимый скрылся за холстом, и до слуха Урараки донеслось шуршание шпателя.       «Значит, ты... убивался все это время и не жалел себя... ради будущего Тоги-сан?» – Ей все еще было немножко тошно от воспоминаний о прокуренной, озлобленной, непристойно одетой девушке. О ее истерических криках, дрожащем шепоте и змеиных словах. Но если все было так, как рассказывал Изуку... «Я помогу тебе не погибнуть, помогая ей!» – пообещала про себя Урарака.       – Деку-кун, а когда перерыв? – поинтересовалась она. Нужно было подумать о горячем обеде для юноши. Об уборке в мезонине. О том, чтобы бедный Мидория наконец поспал.       – Э-э... – Молодой человек стремительно завазюкал шпателем по полотну. – Ты скажи, как устанешь... Я тогда на фон переключусь, а ты отдохнешь... Потом, если не против, посиди еще, ладно? Можно будет закончить с пластикой за один сеанс!.. Картину же я завершу к следующему утру.       У Урараки упало сердце.       – Деку... То есть, ты?..       – Что?       – Ну... Спать не будешь?       – А! Знаешь, я как-то привык...       «Нет. Нет, нет! – Девушка сжала кулачки. – Я не допущу! Надо!» Она поднялась с кровати и шагнула к холсту.       – Ты куда? Пожалуйста, вернись!..       – Деку-кун! Так нельзя! Что же ты! – Урарака обогнула полотно и увидела палитры на небольшом столе; табурет с коробкой тюбиков; банки с растворителем, поставленные одна на другую. Мидория, тощий, дрожащий, стоял посреди всего этого, а рядом...       Рядом была картина. Еще незаконченная – почти один только грунт цвета топленого молока. Но по центру... «Это... кто?» – Девушка отступила на шаг, оглохнув от звона в висках.       На холсте была изображена она – такая, какой ее видел любимый...       – Деку-кун! – Язык едва слушался, губы онемели. – Ну разве?.. Зачем ты так? Я же совсем не...       Улыбающаяся. Румяная. Домовитая и нежная, и при этом заботливо-обеспокоенная. В глазах – смесь страха и робкой решимости. Взгляд защитницы. Бытовой героини.       – Ну что ты!.. – Она едва слышала себя, но все-таки тараторила. – Деку-кун, куда же это?.. Да разве?.. Я не такая! Ой, Деку-кун, ну что ж теперь?..       Внезапно Урарака почувствовала на щеке его пальцы. Мидория смотрел зачарованно, улыбаясь и страшно волнуясь.       – Ты лучше, – пролепетал он. – Поверь, я... это... лишь моя неуклюжая попытка изобразить!

***

      «Шампунь «два-в-одном», чистящее средство для ванной, для мытья стекол... – Урарака поджала губу, сверяясь с мысленным списком. Пластиковая корзина приятно оттягивала руку. Надо было купить столько всего. – Мини-швабра, салфетки из вискозы...» – На всякий случай девушка еще раз прошлась по хозяйственной секции. Теперь пора было переходить ко всему остальному.       «Наволочка, простыня, пододеяльник...» – Можно было брать все самое простое, из гипермаркета. Девушка уже мысленно планировала, как Мидория переедет к ней, так что смысла тратиться и тщательно выбирать постельное белье не было никакого. «Это на те несколько недель, что ему потребуется...» – Урарака представила себе, как они вдвоем разговаривают с Тогой, и сердце ее сжалось от ужаса. «Скорей ко мне, прочь из этого ужасного мезонина!» – У нее до сих пор мурашки бегали по спине.       Накрасневшись, налопотавшись отчаянно из-за собственного портрета, девушка сказала любимому:       – Переключись пока на фон, хорошо? – Даже попыталась пошутить: – А то мне... – Кивок в сторону холста. – ...В белой пустоте одиноко!       Конечно, пустота была не совсем полная: Мидория положил краску и вокруг ее силуэта, просто немного – широкими, условными мазками, чтобы потом не приходилось дрожать, тщательно обходя кистью законченную фигуру. Так он ей объяснил, когда Урарака спросила, что это за абстракция...       – Тебе нужно отдыхать, – убежденно сказала девушка, сжимая у сердца горячие ладони.       – Нельзя... – Мидория чуть щурился из-за яркой лампы, и белки у него были совсем розовые, как после плача. – Боюсь потерять волну... Надо пользоваться моментом...       Она не стала настаивать. Лишь шепнула:       – Не перерабатывай... – И отправилась смотреть, как в мезонине обстояло с удобствами.       Толкнув облезлую дверь в торце комнаты, Урарарка попала в узкое, но хотя бы светлое помещение, закованное в серый кафель. Пробежалась взглядом по жутким от ржавчины трубам, заглянула в оранжевую ванную с полопавшейся, пошедшей пузырями эмалью. Потрогала оборванный шланг без насадки. До боли закусила губу, увидев спрятавшегося под кранами паука, но не завизжала. Лишь в какой-то лихорадке отметила полупустой флакон с манговым кондиционером для волос, завалявшийся на ближайшей полке – вокруг была прибитая водой и засохшая пыль, но сосуд выглядел чистым. «Его недавно использовали». – В груди у нее поднялась волна полуосознанного протеста, и Урарака выскочила из ванной, захлопнула за собой дверь. И сказала Мидории:       – Я схожу в магазин! Скоро вернусь!       Не слушая его неуклюжих просьб, она стащила рваное белье с кровати, запихнула в мусорный мешок. Собрала развешанную по стульям одежду. И попросила:       – Если не будет рисоваться минутку – пожалуйста, разбери холсты у окошек, хорошо, Деку-кун?       – Но зачем?..       «Затем, что я хочу заслужить быть изображенной так, как ты решил!» – Внутри у нее все сжалось. Любимому нужна была помощь. Сейчас, завтра... столько, сколько потребуется, чтобы не просто удержать его на плаву – но увидеть, как он расцветает. Урараке вспомнилось, как легко вернулся в его глаза свет. Достаточно было одной улыбки. Одного ободряющего слова. Одной только встречи. «Будь таким, – мысленно попросила она у него, – не только в своем творчестве, а всегда и во всем!»       Собрав все тряпки, девушка в первую очередь нашла через смартфон ближайшую прачечную самообслуживания; спустилась по «страшной» лестнице и вышла на улицу. «Кажется, опять собирается дождь!» – отметила она про себя. Солнце еще светило на небе, согревая улицы и бликуя в окнах, на гранях вывесок, стеклушках, вдавленных в цементные заборчики: район был старый, поистершийся, но как будто уютный. Однако, в воздухе уже чувствовалась прохлада. Лучи от этого казались еще жарче и суше. Вдали погрохатывал весенний гром.       Урарака выбросила рванину. Прощелкала подошвами бурых ботинок по зернистому, мощеному тротуару. Десятиминутная прогулка – и перед ней открылись двери из неровного, мутного, как лед, стекла с проволокой. Помещение прачечной немного напоминало жуткий душ в мезонине – по крайней мере, оно было таким же старым, но не грязным. Слишком часто сюда приходили люди, слишком часто им пользовались: все, что не было прикручено гайками, уже унесло ежедневным потоком. «А в ванную, наоборот, сто лет уж не заходили!» – Губки Урараки сжались от возмущения и сочувствия. Пора было что-то менять. Желательно, конечно же, все.       Забросив одежду в машину, девушка хлопнула круглой дверцей и сунула деньги в слот. Дождавшись щелчка, означавшего, что процесс пошел, и стеклянная крышка заблокирована, Урарака потянула носом местный воздух – одновременно сухой и влажный, и так приятно пахнущий дешевым моющим средством, тканью, пылью и чистотой... И отправилась за покупками.       Она вернулась в реальность. На улице начался ливень: капли часто-часто стучали по панорамному окну. А девушка бродила с корзинкой, уже переполненной, и выбирала – теперь уже, что покушать. В мезонине не было ничего съедобного, одни только краски да грунты, и прочие химикаты.       – Чем ты питаешься? – сурово спросила Урарака перед тем, как уйти.       – Да-а... когда как... Ну, я, то есть... лапшу покупаю. – Любимый покосился на электрический чайник.       «Бедный мой Деку-кун! – Девушка видела на полу запыленную плитку с коротким проводом. И взяла в гипермаркете молока, муки и сиропа. – Приготовлю тебе блинчики! Что ж ты за собой не следишь?..» От одной мысли о том, сколько Мидория жил вот так, на кипятке и опилках, у нее сводило желудок. Хотелось плакать. Хотелось закутать юношу в теплый плед, предварительно заставив вымыться. Накормить и уложить на чистое белье и сказать: «А ну, спи!»       Пробив все свои покупки на кассе, Урарака расплатилась картой. Сложила продукты в один пакет, а простыни с бытовой химией – в другой. Охнула, приноравливаясь к тяжести. «Ладони саднить будет!» – вздохнула она и побрела к выходу. На обратном пути нужно было заглянуть в прачечную. Сунуть тряпки в сушилку, и, пока они будут там крутиться, доползти до мезонина. Сложить покупки. Вернуться за бельем. А потом... «Потом я спасу Деку-куна!»

***

      Тога задернула за собой занавеску, скинула жакет на мягкое сиденье из кожзама, набросила на плечи бежевый пиджак. Тот был пошит из грубоватой ткани, по текстуре напоминавшей солому. Застегнув пуговицы, девушка повязала на шею изумрудно-зеленый платок с ярко-алым, как окровавленное лезвие, краем – и уставилась на себя в зеркало. «Я просто неотразима!» – пела умиленно-торжествующая часть ее души. Из-под лохматых, влажных от дождя волос поблескивали серебристые капли наушников, провода в прозрачной изоляции бежали под воротник. В ушах гремела музыка с лирикой, состоящей из одних только «Yea», «Come on» и «Hey». Лучшая.       Нафотографировавшись на дешевый смартфон под всеми возможными хорошими ракурсами, девушка прижалась плечом к стенке кабинки. Развязала платок, оставив его небрежно болтаться на шее, и томно прищурилась в камеру. «Представляй, будто смотришь на Изуку!» – напомнила она себе. В конце концов, все это делалось только ради него. Ну, и, может быть, для портфолио.       Пиджак, конечно же, был Тоге не по карману. А вот платок можно и нужно было купить. «Сегодня я от малыша не отстану, пока он не отреагирует, как положено, на мое признание в чувствах!» – решила Тога, легонько перетягивая лентой шею и улыбаясь. Глянув в глаза воображаемому Изуку и чмокнув губами, она намотала платок на магнитный протектор. Трек в наушниках как раз сменился на негромкий, но бодрый; мелодия почти сразу обрушилась пафосным вздохом, и сердце у девушки забилось сильнее. Вернув пиджак на плечики, она беззаботно повесила его на ближайшую вешалку. Набросила на плечи жакет и отправилась к кассе.       Парень за прилавком откровенно пялился. «Наверное, считаешь, что я дура? Или слепая?» – Тога достала из нагрудного кармана повешенные за дужку очки с розовыми стеклами. Тряхнула их одной рукой, раскрывая. Другая рука привычно потянулась к сигаретам – заранее. Девушка уткнулась локтем в столешницу и подперла подбородок ладонью, делая максимально невинное личико. Надо было немножко надуть щечки – прямо как одноклассница ее малыша!       Все время, пока кассир пробивал платок, Тога смотрела на него, не отрываясь, и выводила пальцем узоры на поверхности прилавка. Старший менеджер, ее ровесница в накрахмаленной блузке, сверлила девушку свинцовым буравом ненависти из-под квадратных линз, и это доставляло особое удовольствие.       Дождавшись исчезновения дурацкого магнита, Тога стремительным движением сцапала покупку. Посмотрела прямо на ревнивую магазинщицу и сладко сощурилась: «Да-да, малышка, ты знаешь, что это такое!» Та поджала губу от презрения и бессилия, а Тога, мгновенно вычеркнув из головы и ее, и залившегося багрянцем кассира, набросила на шею платок. Ритм в наушниках карабкался все выше и выше перед тем, как замереть и обрушиться, словно в американских горках.       Ухватившись за концы ленты, словно спортсмен с полотенцем на шее, Тога вышла через автоматические стеклянные двери. В лицо ей дохнуло прохладой и непередаваемым запахом мокрой земли – такое бывало лишь на природе и в бедных районах; городской центр пах совсем по-другому: асфальтом, пластиком и канализацией.       Девушка ступила на ребристый коврик. Надо было чуть задержаться под козырьком у самого входа: дождь еще не закончился. Правда, Тога была уверена, что, выйди она сейчас, и подставь лицо под редеющие, жалящие весенней прохладой капли – так они испарятся на ее щеках, словно на сковородке. Она снова думала о Мидории.

***

      Затащив мешки с покупками на третий этаж, Урарака остановилась перевести дыхание. Провела рукой по лбу, стирая капли пота, немножко попаниковала, приводя в порядок прическу – правда, без зеркала пришлось ориентироваться на ощупь. Затем, сделав глубокий вдох, девушка постучала, и отступила на шаг: дверь преспокойно открылась сама, скрипнув на старых петлях. «Ты, что, даже не запер за мной, Деку-кун?» – Урарака подхватила покупки, переступила порог и ахнула:       – Да что же?!.       Все было ровно так, как когда она уходила! Окна занавешены, стопки холстов на своих местах! Промятый матрас без простыни выглядел жалко и негостеприимно. Единственное, что в мезонине хоть немного напоминало о каком-то уюте – так это свет лампы, так и не погашенной после сеанса позирования.       Из-за мольберта выглянул Мидория. «Еще более лохматый и красноглазый!» – отметила девушка. Их взгляды встретились, и любимый тут же юркнул обратно за холст, втягивая голову в плечи.       – Деку-кун! – приподняла брови Урарака. – Ну, ты чего?       – О... Очако-чан! Сан!.. – поспешно поправился юноша. – И-извини, я у-увлекся, задумался! Но... – Он снова высунулся на свет и расплылся в виноватой, вдохновенной улыбке.       Обида, поднявшаяся было в душе девушки, мгновенно рассеялась. Сердечко сжалось от нежности. «Какой же ты у меня...» – Урарака замешкалась, пытаясь оформить мыслями противоречивые чувства. Мидория в этот момент напоминал себя прежнего: в школе он, бывало, пугал всех сосредоточенными рассуждениями под нос – глубокими и информативными, но так странно выглядевшими со стороны. Опустив мешки на пол, девушка шагнула к нему, вновь чувствуя себя и в мезонине, и в родном классе. Протянула руку – сквозь пространство и время, устремилась к своему чудному, родному, глубоко любимому юноше. Пятнадцатилетняя дурашка и двадцатилетняя... «Да такая же глупая!» – улыбнулась про себя Урарака.       – Покажи, что написал! – попросила она. Глаза щипало.       – О! Да, конечно! – Мидория легонько взял ее за плечо. – Вот, вот!..       «Ох...» – только и смогла, что выдохнуть девушка. За время ее отсутствия картина успела преобразиться: теперь у нее был фон, но все в нем служило лишь одной цели – контрастом ли, композицией или набором цветов устремить, сосредоточить внимание, взгляд, на фигуре натурщицы.       – Деку-кун, я здесь слишком красивая! – не подумав, выпалила бедняжка, чувствуя, как багровеет – опять, снова!       – Ты такая, – пролепетал в ответ Мидория, – какой я тебя вижу, Урарака-сан. Прошу, садись! – добавил он, указывая обеими руками на матрас.       – Ну уж нет!.. – Урарака поспешила протянуть ему сумки с покупками. – Пора! Деку-кун, пора... приниматься за дело! Давай, разбирай! А я открою окна.       – О-о... Н-нет, п-подожди, а... как же картина? Я... Что, если я волну потеряю? – забормотал юноша. – Ты как только вернулась... Это такой порыв... вдохновения!..       – У-ку! – Девушка двинулась к окнам. – Давай! Так нужно, просто доверься...       – Н-ну, хорошо...       Скрепя сердце (как бы из пыльных закутков за холстами не выполз паук!), Урарака отодвинула одну стопку, затем вторую.       – О... А я-то думал... куда делся старый грунт, – прыснул под нос Мидория, запуская пятерню в волосы. – Вот он где завалялся!..       – Разбирай! – повторила команду девушка.       Любимый послушно зашуршал пластиком. Добравшись наконец до пыльной шторы, Урарака потянула ее в сторону, и...       – Ого! – выдохнул юноша.       Свет залил помещение, словно поток свежей дождевой воды. В воздухе заметались серебристые крупинки. Что-то темно-коричневое все же метнулось за карниз наверху. Девушка пискнула от страха и радости. Щелкнула шпингалетом, потянула за грязную ручку, и со скрежетом отворила окно.       – А... апчхи!.. – От поднятой пыли засвербело в носу, но запах весны, всепобеждающий, сладкий, полный надежд и восторгов, уже ворвался в комнату. – Давай еще! – воскликнула Урарака, бросаясь ко второму окну. Минутка борьбы с завалами; сейчас было неважно, куда отправятся все эти вещи, главное было убрать их с дороги! И...       – Ух! – Мидория плюхнулся на матрас, отмахиваясь от пыли, и подставил лицо свету.       – Другое же дело, правда? – подбодрила его Урарака. – Иди, в ванной тоже открой! И вообще, Деку-кун!.. Вот, видишь, в пакете шланг и насадка для душа? Надо поменять! Там же мешки для мусора – старое выбросишь в них. Давай, разбирай, в общем! А я – за бельем в прачечную.       – Может, посидишь немножко?       Урарака подошла к юноше, внимательно посмотрела ему в глаза. Воспоминания о школьных партах и горящих щеках были слишком реальны. «А кое-что все-таки изменилось!» – подумала она, и, собрав всю свою смелость, наклонилась вперед и коротко чмокнула любимого в скулу.       – Не отлынивай! – выдохнула девушка, задыхаясь от отчаянного куража. Сердце лупило в груди оглушительно, ноги подкашивались, но ощущение, что все сделала правильно, не покидало ее! – Потом напишешь меня – буду позировать хоть круглые сутки! – Голосок у Урараки дал петуха. – Вперед! – пискнула она, и унеслась прочь, вся пылая.       «Вперед!» – повторила девушка про себя.

***

      Тога остановилась, не дойдя последние несколько метров до подъезда. Дождь уже совсем прекратился, но в водостоках все еще гремело. Периодически срывались с деревьев крупные, налитые пыльцой капли. Какая-то птичка уже заливалась среди новой листвы... Но девушка прервала свой путь не для того, чтобы наслаждаться природой. Покрытая облупившейся синей краской дверь хлопнула, и на улицу вышла она. Соперница. «Ворунья! Мультяшка!» – Тога подалась назад, за ствол клена. Ведь та ее до сих пор не заметила.       Сощурившись, девушка проводила «коровку» внимательным взглядом. «Уходит. – Сердце вспорхнуло от облегчения. – Быстро...» Губы Тоги изогнулись в улыбке. Чуть присняв розовые очки за тонкую дужку, она хмыкнула. В груди было тепло. «Беги, беги, заинька, и не возвращайся!» – пожелала сопернице девушка. Поправила небрежно повязанный шейный платок, и, напевая себе под нос, зашагала к двери. «Прощай-прощай! Чмоки!» – хотелось крикнуть ей напоследок.       Тога зашла в подъезд. Стук. Стук. Стук. Каблуки по ступенькам. Дверь в мезонин – приоткрытая! Сейчас было относительно тихо, лишь чья-то стиральная машина гудела внизу. Втянув носом прохладный, неожиданно свежий воздух, Тога вдруг осознала: «Сквозит!» – и поспешно толкнула дверь.       – Малы-ыш?       В комнате никого не было. Но это было неважно – потому что... Девушка сняла очки, ловя ртом аромат пыльцы, листьев, дождя. Он смешивался с привычными запахами – краской, сигаретами, скипидаром... Нет, не смешивался... Вытеснял их! Мезонин был залит рассеянным светом! «Что? Куда? – Тога бросилась к кровати. – Мое белье!..» В глаза бросился лишь голый матрас. Сердце отчаянно задрожало, в груди родилось бесслезное рыдание. Запрокинув голову, девушка грянулась затылком о стену, мучительно всхлипывая от подавленного, истеричного смеха. В нем смешалась и ярость, и горечь, и восхищение – мультяшка... «Переиграла меня!»       – Жесть... Это надо же!.. – Тога прижалась попой к холодной стене, хватаясь за все еще чуть влажные волосы. – А-а-а!.. Джи-джи! – Потом замерла и прислушалась: из ванной комнаты доносились какие-то скребущие звуки. Затем вдруг – шум воды.       Движение ощущалось не только в воздухе. Когда пользовались душем, пел и гудел весь дом. Ржавые трубы надрывно звучали в стенах. Девушка тяжело задышала. «Чинит. Должно быть, чинит. А она только что ушла...» – Она огляделась, кусая себя за язык. Потом расплылась в хрупкой, полной безумной надежды улыбке.       Нож для бумаг лежал на старом, посеревшем от пыли комоде рядом с мольбертом. Тога, как зачарованная, подошла, протянула руку. Даже сощурилась немного игриво. «Ну, привет!» – схватив свое импровизированное оружие, она нажала на стопор. Знакомый, пластиковый, ребристый. Жаль, поверхность ножа была матовой... Хотелось позырить на свое отражение.       «Жесть! Жесть!» – Девушка прошлась по сияющей, пышущей свежестью комнате. Затем ее взгляд упал на мольберт.       – Та-ак! – Она отвернулась, дыша часто, поверхностно.       Незаконченная картина была, как всегда, повернута к стене. Прямоугольник холста манил. Тога не выдержала и покосилась. Ткнула пальцем себе в щеку.       – Коровка, – сказала девушка. – Одна-единственная!.. – Переведя взгляд на отодвинутые от окон чистые заготовки, она прикусила губу. Заскулила. И бросилась к рабочей станции Изуку. Отодвинула лампу. Схватилась за край...       В следующее мгновение нож уже дрожал в ее сжатых до белизны пальцах. Слезливо матерясь сквозь зубы, Тога занесла лезвие над картиной. Она никогда раньше даже не думала... «Малыш. Его творчество, его сердце!» Это было неприкосновенным. Но... «Мультяшка!!!» – Девушка надломилась, ее взгляд метнулся в сторону. Перед ней сейчас были два пути – и Тога поняла вдруг, что, как бы ей не было горько и стыдно, выбор она уже сделала.       Шаг назад. Стеллаж с тюбиками упирается в спину. Застонав, она сползает на пол. Нож блестит в свете дня серебристой линией, разделяя случившееся и неслучившееся. То, кто девушка есть, и кем могла бы быть.

***

      Такой и нашел ее вышедший из ванной комнаты Изуку. Спину с непривычки тянуло – юноше редко доводилось наклоняться, отвинчивая краны и гоняя пауков; вставать на цыпочки, чтобы закрепить новый шланг на кронштейне. Бороться со шпингалетами, протирать покрывшиеся известковым налетом стекла. Впереди ждал еще миллион дел – эмаль, кафель, полки... Но внезапно все это стало неважно, потому что за его мольбертом, на полу, сидела любимая Химико – и плакала так, как никогда еще во всей жизни не плакалось.       Весь кураж, все щекочущее волнение, наполнявшее его душу с момента поцелуя, мгновенно ушли. Он увидел оброненный на пол нож. Провел мысленно стрелочку от рыдающей девушки к сдвинутому с места мольберту. Ноги у него подкосились, и Мидория не то, что бы подошел – скорее споткнулся, и упал рядом с Химико на колени. Последним усилием воли оттолкнул нож в сторону, под прислоненные к кровати холсты.       Плечи девушки ходили ходуном от страданий. Мидория, дрожа пальцами, выждал момент и поймал их. Руки, заледеневшие от ржавой воды из-под крана, обожгло лихорадочным жаром. Тога почувствовала прикосновение. Замерла. Зыркнула на молодого человека, как затравленная собаками лань. Тушь с ресниц красила ее щеки углем. Губы что-то беззвучно лопотали.       – Химико! – Мидория едва узнал собственный голос – далекий, срывающийся.       В глазищах девушки показался свет узнавания. Она сжала зубы, вся сморщилась, пытаясь остановиться – но слезы были сильнее. Молодой человек растерянно прижал ее к груди, пачкая рубаху косметикой. «Все равно она вся в пятнах краски», – ответил бы он, если бы кто-нибудь об этом спросил. Сам же и вовсе не обратил внимания.       Тога всхлипнула. Прижалась виском к плечу юноши.       – Химико...       – Не говори! Не надо!.. – Она вдохнула свежий, колеблющийся от дождевой чистоты воздух, и зарыдала с утроенной силой.       Мидория привычным движением взял ее за запястья. Прижал девичьи пальцы к губам. Тога смотрела на него, дергаясь от стыда и отчаяния.       – Малыш мой! Малыш!.. Прости!       Она была некрасивой сейчас: морщины, глубокие, четкие, как взмахи мокрой кистью по двухслойной бумаге для иероглифов, пролегли под бровями и под глазами. Девушка жала зубы, тщась унять рвущийся крик, и было видно, насколько у нее тыквенно-кругленькое, жалкое личико. Как нелепо ее головка сидит на тощей, слабенькой шее.       Но... Изуку вздрогнул. Это была она. Тога, настоящая, безо всяких прикрас. Ее нужно было изобразить... немедленно! Юноша шевельнулся, потянулся к холсту. Пересекся взглядом со своей драгоценной защитницей. И осознал вдруг, что не сможет. Не просто потому, что голова полнилась прежними, и при этом такими новыми чувствами. Даже не оттого, что от одного вида Урараки так болезненно-четко вставала перед его душой вся неправильность происходящего. Было что-то гораздо важнее, чем это.       Его щека до сих пор горела от поцелуя. Руки, ноги, спина – гудели, сердце колотилось живее. От одного лишь короткого, но такого важного движения, уместившегося в один миг. В тот момент Изуку понял вдруг: «Я могу сколь угодно писать, какой я ее вижу... – Юноша глубоко вдохнул. – ...Но, быть может, стоило бы рассказать ей об этом иначе?» Иногда... не было ничего проще и эффективнее действия.       – Химико... – Его пальцы запутались в ее растрепанных, влажных волосах. Шарики-пучочки, которыми девушка собирала их ото дня к дню, вспыхнули золотом, словно распускающиеся бутоны лотоса. Прядки липли к пальцам, нежно щекоча. – Химико!.. – Мидория посмотрел ей в глаза. И, прежде, чем она догадается, наклонился, поцеловал ее в лоб.       Длинная челка Тоги была такой ровной, и при этом шелковисто-рассыпчатой. Волосюшки попали на губы, наполняя нервы сигналами о кокосе и манго. Горячая кожа под ними. Дрожь ресничек, задевающих ему подбородок. Короткий, жалобный вздох.       – Изуку-у!.. – Девушка прижала ладони к щекам, вся краснея. – Малы-ыш, ты чего?.. Неужели?..       – Просто иди сюда, – шепнул ей Мидория. – Не говори ничего, правильно... Просто... ну?..       Он прижал ее к своей рубашке, запачканной красками, мокрой от душевой воды, а теперь и от слез. Обнял, защищая от всего мира. Соединил пальцы у нее на височке. Тога зажмурилась, убаюканная.       – Я хотела порезать картину... – всхлипнула она.       – Знаю.       – Хотела бы... навредить ей! И тебе... За... за...       – Знаю... – Мидория сжал ее еще крепче. И сам тоже закрыл глаза.       Тога тихонечко засопела.       – Я сумасшедшая... Мне надо пить таблетки, а я все деньги спускаю!..       Юноша не ответил. Лишь сердце сжалось – от невиданной, самозабвенной заботы.       – ...Бездомная... – продолжила девушка.       «Ох!» – Словно молния ударила в распахнутое настежь окно. Дохнуло ветром. Изуку стали понятны все ее неожиданные, ночные визиты, и спанье в его кровати, и бесцеремонность, с которой та лезла пользоваться его ванной...       – Прости, – выдохнул молодой человек, целуя ее в щеку.       Кожа Тоги пахла жвачкой и сигаретами.       – Я... – Она сглотнула комок в горле. – ...Я проститутка!.. И... – Несчастная заторопилась, хватая Мидорию за рукава: – Люблю тебя!.. Хочу быть с тобой, потому что ты помогаешь!.. Ты не осуждаешь меня, не осуждал все это время!.. Ты говорил, что я не такая – скажи, скажи... это же... все равно правда?..       Открыв глаза, юноша осознал, что Тога пялится на него, оцепенев от ужаса. Ее тело напряглось, тощие плечи приподнялись, готовые принять удар. Морщины над веками серели каллиграфической глубиной и отчаянием.       Самому ему было холодно. Липко. Гудливо, будто он сунул голову в невидимый улей, полный рассерженных, угрожающих пчел. Тревога снела сердце. Губы пересохли. Дышать стало трудно. Но...       – Тем более, – выдохнул юноша. – Химико... Тем более правда!..       – Изуку!..       Мидория прикоснулся к ее щеке. Погладил, сжимаясь от разрывающих душу чувств – ведь Тога ежилась и вздрагивала от каждого прикосновения, все еще не осознавая... и ожидая боли.       – Изуку-у... Ты... серьезно?..       Он не ответил. Лишь уткнулся лбом в лоб несчастной. И закрыл глаза.       – Я не смогла ничего сделать, – зашептала Тога. – Не смогла решиться... порезать... Потому что ты – не такой!.. И я люблю тебя, малы-ыш, правда, люблю! – Девушка горько вздохнула. – Знаю, что говорила это уже сто раз! Думаешь, я шутила тогда, и несу бред теперь. Но это... правда!.. Что еще я могу сказать? З... знаешь, я... зырила всякие стремные новости, и, и... – Она сморщилась. – Когда катастрофы там всякие... Когда есть возможность попрощаться – все всегда говорят... «Люблю». Понимаешь? Люди сейчас погибнут... И все, что было в их жизни, сводится теперь к этому. Они могут сказать лишь несколько слов... Ну, и, разве важно?.. Если у них жена, дети? Они должны и так знать, да? – Тога тяжело задышала, а затем истерически рассмеялась, стуча лбом в грудь Мидории. – Я долго думала: что, нельзя сказать что-то более оригинальное?.. Но раз так... Получается, для них это самое важное. Дороже всего, дороже жизни. – Она схватила его за рукава. Глаза девушки полнились новыми слезами. – Возможность сказать последние несколько слов, и они говорят: «Я люблю!» – Тога подалась к Мидории. – Так и я! Что еще?       – Ты... не умираешь, – попытался улыбнуться юноша.       Тога сжала в кулачок ткань на его груди.       – Нет. Наоборот совсем – рождаюсь с тобою заново!

***

      Урарака, не моргая, сползла спиной по стене. Плюхнулась на пакет со свежевысушенной одеждой и запрокинула голову, улыбаясь кукольной улыбкой. Голос этой жуткой Тоги – ее признания и судорожные рыдания – она услышала, еще только зайдя в подъезд. Поднялась через силу, ступая как можно тише, и разобрала все.       «Кошмар!..» – Ее самые-самые худшие опасения подтвердились. Теперь сомнений не могло быть ни в роде занятий, ни в... причудах соперницы. «Соперницы ли? Похитительницы, мучительницы? – Урарака закусила губу и сдвинула бровки. – Да, все это время ты тянула на дно моего бедного Деку-куна, но... Как утопающая!.. Ты не обманывала – он правда спасал! Самоотверженный мой... Герой!..» Переживания скопились в груди невыносимым бременем, и девушка едва подавила стон. «Но я не могу снова уйти! – проканючила она про себя. – Не могу оставить тебя, милый мой!.. Нет... Это будет трусливо! И безответственно... И... и... – Глаза ее затуманились от накативших слез. – Как ты там сказал, Деку-кун? «Если ты уйдешь, я не прощу себя!» А если я уйду сейчас, – Урарака всхлипнула, – то сама себя не смогу простить!..»       – Малыш, – донесся до нее голос Тоги.       Девушка задержала дыхание, чтобы не выдать себя ни единым шорохом. Слышимость в доме была слишком хорошей... «А я у самой двери... Все равно, что в одной комнате с ними!» – Бедняжка давно бы сбежала вниз, если б могла. Лишь бы не подслушивать! Вернуться позднее... Но если прежде ее шажки, все более и более неохотные, короткие, тихие, оказались замаскированы рыданиями, эмоциями, признаниями – то теперь наступила тревожная тишина. Тайком скрыться было уже совершенно немыслимо!       – Малыш... – повторила Тога.       Урарака зажмурилась.       – Ну, теперь ты скажи!.. – продолжала между тем соперница. – Я все. Твоя очередь...       Сердце у бедняжки заколотилось так громко, что она едва разобрала ответ:       – Химико, я... – Мидория примолк, вздохнул. И признался: – Боюсь тебя ранить. Ты такая хорошая. Смелая. Честно мне все рассказала... Я люблю тебя...       Урарака приоткрыла рот. Глаза, смотрящие в беленый потолок, суховато щипало. Воздух дрожал на губах, иссушая кожу.       – ...Но... – Юноша тихо сглотнул. – ...Не так, как ты хочешь, Химико...       «Меня не должно здесь быть!» – Девушка закрыла глаза, сунула пальцы в уши, но голос Мидории доносился до нее даже так. К тому же, как бы Урарака не хлестала себя позором, желание услышать – лихорадочное, заставляющее пламенеть – лишь усиливалось.       – Изуку? – Тога прозвучала сейчас так жалко. Так невинно-неверяще. – Что... ты... имеешь ввиду?       Урарака прижала ладони к губам. «Я чудовище! – мысленно зарыдала она. – А если бы я оказалась на ее месте?!»       – Химико... – Мидория, кажется, мягко чмокнул собеседницу.       «В лоб! В щеку!»       – ...Ты моя любимая...       Тога всхлипнула.       – ...И единственная...       Урарака схватилась за волосы.       – ...Драгоценная, милая, самая-самая! Но, – Мидория вздохнул, – я должен сказать тебе... Я думаю быть с тобой!.. После всего, что ты рассказала, я только и хочу, что поцеловать тебя... – Голос у юноши задрожал. – ...В губы! И обнимать тебя, не выпускать из рук... Быть с тобой вместе! – Он громко хлюпнул носом; дальнейшие слова были сбивчивыми и хрупкими, словно наждак. От одного их звука першило в горле и хотелось реветь в три ручья. – ...Это казалось бы правильным!       Сердце Урараки поднялось, кулачки сжались, дыхание сперло. Она вдруг почувствовала себя готовой ринуться на защиту...       – Это выглядело бы наилучшим решением! Тем, чего я на самом деле хочу! – Мидория сорвался в шепот: – И разум подсказывает: так и есть, но сердце говорит мне иное!       Тога выдохнула:       – Малы-ыш! Ты разводишь поэзию... Скажи... как есть... – Бедняжка заплакала снова: – Ты любишь эту свою... одноклассницу?       Урарака...       – Да.       Урарака протянула руку, пытаясь ухватить что-то перед собой. Сердце ушло в пятки. Губы овеяло сухостью. «Как... же... так?.. Я... я не готова! Это... случайно... Так вообще не должно было быть! А как же мои мечты? Мы бы... признались...» – Девушка схватилась за голову. Смысл происходящего доходил до нее слишком медленно. «Любит!.. Меня... Г-глупости... Как же так? Это сон? Очако, проснись, проснись!» – Она зарядила себе пощечину, а затем осеклась, замерла, не смея выдохнуть: вдруг услышали? Но, кажется, ни Тога, ни Мидория не обратили внимания...       – Ее? – Голос несчастной дрогнул. – Почему? Малыш! И давно?       – Мне кажется... всегда. С того дня, как мы впервые увиделись. На экзамен вместе пришли в старшую школу.       Урарака хорошо помнила этот мартовский день. Было ветрено, солнечно и бодряще-прохладно.       – Хранил ей верность с той самой встречи? – проплакала Тога. – Малыш... Значит... ни разу? Когда я к тебе приставала... обнимала... кусала... Ни разу, ни единого разу, у меня не было шанса?       – Химико! Ты знаешь, что так неправильно...       – Ты поэтому так держался? Я никогда не была той?..       – Химико! – Мидория теперь звучал глухо, очевидно, уткнувшись носом ей в плечо. – Ты всегда была для меня той самой. Моей музой, моей вдохновительницей. Я смотрел на тебя, и видел... видел... Как это тебе объяснить?.. Не умею словами... Просто... посмотри на картины! Это ты. Ты такая. По крайней мере, я очень пытался! Ни одним из полотен я до конца не доволен, но... все в мире неидеально...       – Опять красоту наводишь! Малыш!..       Мидория всхлипнул:       – Но что я могу сказать? Ты прекрасная. Отчаянная. Я люблю тебя... Я могу смотреть на тебя, не отрываясь! Ты живая, и настоящая, и... Не знаю, как я без тебя! И хочу помочь! Хочу увидеть тебя счастливее. Хочу, чтобы с тобой все было хорошо... Это любовь?.. Просто... – Раздался короткий «чмок». – Это все, что я могу дать тебе... Все остальное будет притворством!       – А к этой что чувствуешь?       Урарака затаила дыхание. «Деку... Деку-кун!.. Г-герой... Не заслуживаю!» – вот и все, что она могла думать.       – Ее зовут Очако Урарака, – ответил Изуку. – И она самая добрая и отважная девушка, которую я когда-либо видел.       Тога жалко пискнула.       – Она смотрит на мир по-другому, совсем не так, как я. Такая... практичная. Такая реальная. Мне этого не хватает. – Юноша, должно быть, гладил девушку по голове. Так неуловимо изменялся его голос, подрагивая, словно в такт шелковистому шороху. – Очако-чан со школы ставит достижимые цели – помогает родителям... Жертвует на благотворительность. Экономит на себе, отважно и так умело!       «Я... да?» – Урарака оттопырила нижнюю губу. Сердце щекотало от невероятного, непередаваемого переживания. От слов, которые она даже не знала, что может когда-либо услышать. И не подозревала, как же, оказывается, ей это нужно.       – ...Она и мне вызвалась тут же помочь, – продолжал Изуку.       – Так вот оно что? – Тога горько выдохнула: – Не хочешь связываться с неудачницей?.. Ссышь, что и тебе поддержка понадобится?       Мидория зашуршал рукавами, заключая ее в еще более крепкие и надежные объятия.       – Я люблю ее не за это. Просто люблю... Ни за что. За то, что она есть... такая...       Голос Тоги заставил Очако вскочить с пакета:       – Очень трогательно, малыш!.. Вот теперь с ней и поцелуешься! – Но отвергнутая мгновенно сломалась: – Прости!.. Вырвалось... Ты же знаешь, что я люблю тебя! И ревную! Ты бы не ревновал? Просто... Думай!..       – Ты же сама спросила!       – Я рассчитывала, что ты скажешь какую-нибудь глупость, чтобы переубедить можно было! – Тога истерично завсхлипывала: – А ты все учел, да? Не подкопаешься?.. – И снова притихла: – Малыш, малыш, прости-и, я не знаю, что со мной происходит!.. Так хочу матом ругаться!.. Повизжать на тебя, как бывало!.. И в то же время... Изуку... – Она понизила голос до шепота, так что Урараке пришлось наклониться к приоткрытой двери, чтобы разобрать: – ...Мне кажется... правильно было бы отпустить вас?.. Смириться, принять... Как же так?       Мидория снова чмокнул ее.       – Ты же сама сказала. Ты не умираешь.       – Нет...       Урарака, не сдержавшись, вздохнула в голос: «Отпустить?..» – с радостью, облегчением и трепетной грустью...

***

      Ветер дохнул в окно, створка скрипнула. Из-за приоткрытой двери раздался едва слышный шорох. За окном напевали разбойчившиеся после дождя птицы, где-то далеко-далеко шумели автомобили; охнул отправляющийся со станции поезд. Прикрыв глаза, Тога уткнулась Мидории в грудь. Она была там, в подъезде – стоило только прислушаться, и девушка уже не могла представить себе ничего иного. Вопрос был лишь в том, как долго. «Судя по всему, долго, иначе бы я услышала ее шаги и обратила внимание!» – Она прикусила кончик языка.       – Малыш, вот вы с мультяшкой и поговорите, – пробормотала Тога.       За окном взвизгнула порхающая синичка.       – Что? – Любимый не понял...       – Она же только на время ушла? – спросила девушка, уже зная ответ. Сердце у нее затрепетало, как птичьи крылышки. – И сейчас сидит за дверью, подслушивает!       Сдавленный писк, так напоминающий трель пташки, подтвердил, что она права. Мидория вздрогнул:       – О-очако? Очако-чан? Сан!..       Тога вздрогнула, как от пощечины. «Меня ты никогда не называл «Химико-чан»! – вздохнула она. Поспешно отстранилась от сидевшего с ней на полу юноши, запустила пальцы в распущенные волосы, собирая их обратно в пучки. – Малыш Изуку...»       – Выходи, выходи! – Девушка попыталась придать своего голосу хоть каплю прежней, напускной уверенности. Пасовать перед соперницей было просто непереносимо.       Тишина за дверью стала такой глубокой, такой тотально-пораженческой, что Тога, помимо воли, изогнула губы в жалкой улыбке:       – Эй! Трусиха, мы знаем, что ты там!       – Урарака-сан?..       Она проводила взглядом подошедшего к створке Мидорию, отчаянно сжимая зубы. Неловкие, суматошные движения, постоянно подавляемое желание втянуть голову в плечи – вот, как, значит, выглядел влюбленный юноша? Тога закусила фалангу согнутого пальца. «Со мной ты никогда не был таким! – Девушка стиснула губы. – Значит, правда... Все правда... Малыш мой!..»       – Урарака-сан, ты, что, правда?..       – Да...       Она выглянула из-за двери с видом пойманного крольчонка. Словно в оправдание, протянула юноше пакет с одеждой, пахнущий чистотой, сухостью. Жаром прачечной.       – Мидория Деку-ку-ун, – проканючила Урарака так жалобно, – прости-и-и!.. Я... я... услышала, но не остановилась... Постеснялась беспокоить сначала! – Взгляды девушек пересеклись. – Побоялась! – призналась Очако и опустила голову. – А потом поняла, что и уйти не могу...       – Все хорошо... – Мидория заключил ее в легкие объятия. Принял пакет.       «Он пытается заглянуть ей в глаза», – поняла Тога по тому, как несчастные, побагровев, переступают с ноги на ногу. Отстраняются, опускают головы – ни дать, ни взять два деревянных болванчика! Гнев, холод и тошнота поднялись в груди девушки.       – А... – Она осеклась.       Хуже всего было то, что у нее не находилось ни одной мало-мальски объективной причины... «Все, что я могу сказать – это гадости!.. Все, что я могу сделать – это начать ломать комедию, манипулировать, закатить скандал!..» – Тога уставилась на Урараку с беспомощной ненавистью.       – Давай без утайки!.. – выдохнула она. – Что слышала? И зачем ошиваешься рядом с моим малышом?

***

      Бедняжка оцепенела. Сердце комом сжалось где-то у горла. Пряди волос прилипли к вискам. «Вот и как тут ответить?» – Очако подняла глаза на соперницу, и увидела ее на фоне распахнутого окна – позолоченную выглянувшим из-за туч солнцем. Тога уже успела собрать свои неряшливые пучки по бокам головы; выбивающиеся волосы пылали в жарких лучах, как хрупкие полумесяцы. Девушка поспешила напялить на нос очки – Урараке впервые пришло в голову, что, быть может, та тоже не очень уверена?.. И хочет воздвигнуть преграду, потому что...       – Я слышала все, – очень тихо призналась Очако. – Почти все, Деку-кун... – Она повернулась к юноше и содрогнулась: тот в мучении закрыл глаза, такой бледный и грустный... – Пожалуйста, простите...       Собрав все свое мужество, девушка погладила Мидорию по плечу. Бедняга дышал тяжело, и смотреть в ответ не осмеливался. Зато Тога глядела, не отрываясь. Урарака внутренне сжалась и снова встретилась с ней глазами.       Соперница смотрела без злобы, ревности – не как раньше... Что было теперь в ее взгляде, девушка понять не могла. Смирение? Удивление? Нет. «Вопрос», – поняла она. Смутилась, прокашлялась. И подала голос:       – Я принесла белье. Хотела помочь Деку-куну... Ну, по квартире. – Урарака повернулась к любимому: – Ты же почти не ешь!.. Тебе нужно спать! Деку! Я знаю, что, может быть, ты сейчас не это хочешь услышать...       – Я сейчас точно хочу услышать не это! – Тога взялась за дужку очков. – Не меняй тему, мультяшка! Ты испытываешь чувства к нему? Ты за этим пришла?       Урарака застыла. «Спокойно!.. Вдох-выдох!..» – тщетно попыталась она. Переплела пальцы и уткнулась в них подбородком. Попросила соперницу взглядом: «Пожалуйста! Не заставляй... Не губи меня!..» Щеки, нос, подбородок, лоб, губы, уши – все лицо загорелось от жара, словно она достала из сушилки ворох горячих рубашек и уткнулась в него. «Бояться нечего! Деку-кун же уже сказал... Ой, что будет! Ох, как же мне?.. Двадцать лет! Я не маленькая! Ну же? Давай!.. Смогу!» – Урараке вдруг вспомнилось, как она в старшей школе шутила: мол, «Деку – это как декиру», «я смогу!» Как прилипло к подростку его детское прозвище, которым его называл хулиган Бакуго...       – Все понятно. – Голос Тоги вывел бедняжку из задумчивости. Вскинувшись, она поняла, что все выдала своим молчанием и взглядом пол. Но...       «Но... еще же...» – Ее сердце воспылало:       – Да!.. Люблю... Слышишь? – Урарака повернулась к юноше. – Деку-кун!.. Не думала, что так, но... вот!..       Ее соперница сняла очки и прикусила конец дужки.       – Как же вы меня бесите! – Тога покачала головой. – Малыш!..       Мидория обхватил себя руками за голову, пряча пылающие щеки в сгибах локтей. Отвернулся, глядя в стену – неуклюжий, так высоко вымахавший, нескладный. Сердце Урараки наполнилось вдруг такой нежностью к своему избраннику. Мужу...       – Малыш, вот ты сейчас серьезно?! – Тога плюхнулась на матрас, перебирая очки в дрожащих пальцах. – А-а-а!.. Я сейчас сдохну от этого!       «Со мной ты никогда так себя не вел», – перевела себе в уме несчастная, румяная девушка. Соперница, чьи слезы, признания, слабости она слышала, теперь казалась ей совсем не такой страшной. К тому же, даже она явно не знала, как себя вести. Ситуация сложилась настолько неловкая...       – Ну, что же... – Тога прикусила губу. – Урарака, значит? – Ее широко распахнутые глаза заслезились. Прижав ладони к щекам, она согнулась почти пополам, подперла голову, уткнувшись локтями в колени. – Нет, я все-таки вам устрою скандал! – жалко дрожа голосом, заявила она. – Ты привел ее в дом непонятно откуда, начал писать с ней картины, признаваться в любви!.. Как будто бы... – Лицо Тоги исказилось от муки. – Как будто... – Девушка растерянно уставилась на Урараку, словно ища у нее поддержки. Объяснения. И горько вздохнула. Выругалась матом. А затем тихо-тихо заплакала, глотая слезы.       Урарака приоткрыла рот. В горле совсем пересохло. Мидория шагнул навстречу, бледнея.       – Уйди прочь! – выдохнула Тога, давясь рыданиями. – Оставь меня с ним! – Она уставилась на юношу: – Скажи! Пусть уйдет!.. Пожалуйста! – Крупные, мутные от поплывшей косметики слезы чертили на ее щеках кристаллические дорожки. Поддалась не только тушь, но и остатки румян. Девушка жалко всхлипнула.       Изуку обнял ее, положил подбородок на вздрагивающее плечо.       – Не утешай, будто я... будто я... человек, заслуживающий... снисхождения!.. – Тога мучительно сглотнула. – Ненавижу вас, ненавижу обоих, слышите? Вы жалко смотритесь вместе... Я даже не знаю!.. Я разочарована в тебе, малыш! Не так уж ты мне и нужен... – Ее уже трясло от рыданий, и даже Урарака понимала, что несчастная просто пытается защититься. – Вы ничтожества!.. Идите вместе смотреть свои мультики!       Юноша переплел пальцы обеих рук, прижимая ее к себе, утыкаясь носом в щеку. Очако же застыла. И слушала, обмирая сердцем, как бывшая соперница вжимается лицом в грудь любимого и сдавленно кричит:       – Посмотри, до чего ты меня довел своими картинами! – Тога сжала его рубашку в кулачках. – Посмотри, что со мною сделалось из-за тебя!.. Я не могу больше... зарабатывать... из-за этих дурацких чувств! Ты сделал это со мной... Ты, малыш... И теперь, – несчастная вся съежилась, – выставляешь меня слабой... перед этой мультяшкой! Ты заставляешь меня... раз за разом...

***

      Она зажмурилась крепко-крепко. Правда расцвела перед ее внутренним взором так четко и ясно. «Если действительно так нельзя... Если я действительно могу... Если действительно хоть чего-то да стою...» – Тога разжала пальцы и бессильно легла Мидории виском на колени.       – ...Поступать, как человек... – закончила она. И шепнула, мучительно-мучительно, сквозь до белизны сжатые губы: – Не оставляешь мне выбора... Малыш!.. – Девушка вскинулась. – Да скажи же ты ей, чтобы ушла!.. Умоляю! Пусть выйдет!       – Я... и правда! Выйду! – донесся до ее ушей голос Урараки.       Она поспешила в ванную и захлопнула за собой дверь. Тога покачала головой, стукнулась затылком о ляжку Мидории. Взяла его за ладонь, лаская любимые, мягкие пальцы в пятнах краски. Гладила чуть суховатую кожу, подносила ее к губам, наслаждалась щекочущим ощущением от микроскопических волосков. Бежала кончиками глянцево-красных ноготков по знакомым морщинкам на костяшках, растирала между его и своими подушечками замысловатые лабиринты узорчиков.       – Ты спас меня, спас мне жизнь, – прошептала она. – Эх, опять я вслед за тобой красивничаю... Но, малыш... – Ее сердечко сжалось. – Я понимаю, как ты любишь меня... – Тога всхлипнула. – Возможно, когда-нибудь я смирюсь и смогу полюбить тебя так же.       Изуку мучительно съежился. Слезы уже бежали по его щекам, скапливаясь на подбородке.       – Не плачь. – Девушка погладила его по веснушкам. – Ты всегда все делал правильно. Показывал мне, как. Так не ломайся сейчас.       Юноша наклонился к ней, и Тога поняла, что он хочет сделать. И покачала головой.       – Оставишь для мультяшки, – выдохнула она. – А для меня... – Девушка потянулась навстречу родному лицу, бледному, полному отчаяния и надежды, такому заплаканному...       Чмокнула его в уголок губ. В самый-самый уголочек. И отпустила.

***

      Урарака закрыла дверь своей мини-квартирки, все еще тайком наслаждаясь, как же беззвучно и ровно ходят петли. Замок с обнадеживающим щелчком встал на место, защищая юношу с девушкой от всего остального мира.       – Ну, вот мы и дома, – улыбнулась она ему, чувствуя, как щеки немного щиплет.       Мидория в этот момент попытался пристроить у стены торбу с вещами, но та соскользнула по чуть шероховатой, под прибрежный песочек, поверхности, и шлепнулась на линолеум. Парень охнул, бухнулся на колени, чтобы поднять. Урарака подошла к нему, замирая от переполнявшей сердечко нежности. Ласково погладила Мидорию по плечу.       – Мы все сделали правильно.       Тот поднялся, не смея взглянуть в глаза девушке. Чуть сжал ее ладошку. Накрыл пальцами другой руки предплечье в мягком рукаве. «Ты будешь в порядке. Она тоже. Мы все будем!» – Набравшись смелости, Урарака подалась вперед и ткнулась лбом в его подбородок.       – Нет ничего постыдного. Я люблю тебя – конечно же, это теперь и твой дом, милый Деку...       Дождавшись, когда в дверь ванной в мезонине наконец постучат, она вышла обратно в главное помещение. С гордостью посмотрела на своего любимого, бровями и взглядом выражая восторг за очищенную от ржавчины эмаль и починенный душ. Затем переключила внимание на Тогу, вмиг похолодев, задрожав. И отступила на шажок, когда девушка встала с кровати.       Заплаканная, совершеннейшее гнездо на голове, лицо все в потеках косметики – но щеки соперницы теперь горели естественным, сердечным румянцем, а взгляд был удивительно чист. И, пусть в нем плескалась грусть, она тоже была светлой.       Мидория, поднявшись, подошел к комоду. Выдвинул ящик, порылся в нем, клацая тюбиками, а затем повернулся, сжимая в кулаке ключик. Урарака вновь уперлась взглядом в Химико. Та смотрела в ответ – просто, спокойно и молча. Что она могла ей сказать? Считала ли себя вправе советовать, угрожать, давать какие-то напутствия? Девушка выдержала несколько секунд, думая про себя: «Я... в любом случае учту». Затем Тога чуть склонила голову, и ее губы неуловимо дрогнули.       – Химико-чан! – Мидория вернулся к ней и протянул ключ. – Ты только скажи, когда...       Та сцапала подарок и опустила голову, натягивая на нос розовые очки.       – Я сделала пару фоток для портфолио. – Ее голос звучал глуховато. – Так что недолго перекантовываться...       – Обязательно покажи! – Юноша подхватил девушку за ладонь. – Быть может, я напишу по ним...       Тога вздохнула.       – Приходи почаще. – Она покосилась на Урараку. – У меня нет друзей.       – Химико-чан, я... – Мидория подался вперед, приник к ее плечу. Прошептал что-то на ухо – сердечно-сердечно и совсем неслышно.       – Опять наводишь красоту, малыш! – пробормотала девушка глухо. И улыбнулась самой счастливой, самой глубоко-искренней улыбкой на свете. Легкой, как перышко, и ясной, как солнечный день.       – Мы еще напишем много-много картин. – Мидория просиял в ответ. – И сделаем тебе лучшую рекомендацию... Надо только хороший фотоаппарат напрокат взять. Ну, а пока...       Урарака со сладостно сжавшимся сердцем наклонилась за пакетом с продуктами.       – Пока тебе нужно помыться, поесть и поспать! – подала голос она.       – Наверное, ты права...       Дождавшись, когда щелкнет шпингалет на двери в ванную, девушки переглянулись. Урарака поспешила разворошить пакет и достала мешок муки. Покосилась на лежавшую на полу варочную плитку.       – Каким он был? – спросила вдруг Тога, приваливаясь плечом к нагретой солнышком стене. – Я имею ввиду, раньше, в школе.       – Я поняла... – У бедняжки пересохли губы. Но мысленный диалог уже состоялся, и отступать назад теперь было нечего. – Он... – Урарака помедлила. Слегка улыбнулась. – ...Такой, каким ты его сейчас видела. Всегда... только такой. – Горло перехватило. – Ты понимаешь.       Бывшая соперница опустилась виском на солнечную поверхность.       – Извиняться не буду, – пробормотала она. И поспешила: – Кем работаешь?       Урарака приоткрыла рот.       – А... а... У мамы с папой строительный бизнес... Ну, вот, и я... всегда мечтала... помогать...       Тога вздохнула.       – Он был прав.       – Что?       – Ничего. Заткнись. – Она поморщилась, и уголки ее губ опустились. – Урарака...       – Да-а?..       – Не позволяй таким, как я, обижать его. Слышишь? – Тога взглянула на нее, и девушка увидела в ее глазах слезы. – Пожалуйста.       Что на это ответить, она не знала, и растерянно прикусила губу. Склонила голову, не решаясь кивнуть. И, кажется, этого было достаточно.       ...Вернувшись в реальность, Урарака обвила шею Мидории, уткнувшись носом в его мягкую, пылающую от смущения щеку.       – Давай, я покажу тебе наш дом.       Позади они оставили чисто прибранный, проветренный, залитый солнцем мезонин, напитанный запахами свежего белья, блинчиков с сиропом, и немножко – чудесными красками. Впереди же ждало еще более чудесное будущее.       Девушка моргнула, закрывая глаза. Мидория улыбнулся, когда ее реснички защекотали кожу – Урарака почувствовала.

***

      Тога повалилась на ставшую столь знакомой кровать. Вечерний свет заливал комнату, крася все тем красным кадмием. Легким, как творческая рука Изуку. Как его вдохновленное сердце. Девушка перевернулась на бок, наслаждаясь ароматом хранившего жар сушильных машин белья. Мыться в отремонтированном душе было совсем другим опытом.       Она смыла с себя липкую, холодную воду залива. Прикосновения плавучего мусора, пластиковых пакетов, присасывавшихся к ногам ледяными мембранами. Выпарила из волос последние следы приторного кондиционера, выдохнула из себя дым, вычистила разлагающий привкус жвачки.       Раскинувшись на кровати, она поднесла к глазам мобильный телефон, вытащенный из канистры под пирсом вместе с деньгами. «Не позволю малышу все-про-все для меня делать... Хоть фотоаппарат напрокат да найду сама?» – подумала девушка. Однако, сейчас на уме у нее было более насущное дело. Кажется, момент настал.       Химико включила мобильник, зашла в раздел текстовых сообщений. Вздрогнула, всхлипнула, читая вереницу смс-ок – с того самого дня и до сегодняшнего... Мольбы, рассуждения, уговоры, признания. Новости. Поздравления с праздниками. «Вы... не забывали, и... продолжали думать обо мне... все это время?..» – Девушка расплакалась, окрыленная.       Дрогнула пальцем – бордовый глянец больше не пятнал ее ногтей. Они снова были... как прежде. Как будто и не бывали другими...       Химико нажала на кнопку. Обмирая, поднесла телефон к уху.       – Алло? – Родной голос шепнул в трубку где-то далеко-далеко.       – Мам?..       Секундная пауза.       – Милая?.. – Бедненькая женщина! Химико прикусила фалангу пальца, содрогаясь от рыданий.       – Мамулечка... Это я!.. Я...       Слова Мидории, которые он посвятил ей сегодня, вновь зазвучали у нее в голове: «Мой дом, мое вдохновение, всегда будет здесь, с тобою, сегодня – и навсегда!»