когда солнышко отключит отопление
я обхвачу колени твои, чтоб не околели
— Сереж, давай поговорим?
—
Нет, нет, пожалуйста, я знаю, о чем ты хочешь спросить, не нужно, я не хочу, чтобы ты зналХорошо, Ванюш, о чем?
Сережа дураком не был. Его образ, конечно, выстроен на клоунаде, но близким известно, насколько он может быть серьезным и понимающим, когда это нужно. Сережа не клоун. Сережа тоже чувствует. Сереже
больно. Он раньше никому бы не признался, что он не в порядке. Что часто плачет и режет себя нещадно. «Я в тильте, чел» — максимум, на что его могло хватить. А потом появился Ваня.
Такой солнечный, открытый и искренний с ним Ваня. Ваня, который просит не молчать, который готов горы свернуть и весь мир положить к Сережиным ногам, лишь бы ему было лучше. Ваня, который без слов стирал слезы со щек и кровь с кафеля в ванной, а потом обнимал тепло и крепко. Ваня, которому Сережа обещал, клялся, что прекратит, а сейчас понимает, что проебался. Сереже под этим взглядом — разочарованным таким, выжидающим — хочется на стенку лезть и плакать. Горько и отчаянно. И как Сереже объяснить ему, такому переживающему и любящему, что он в зеркало смотреть не может без отвращения и что боль, внутри плещущуюся, больше некуда деть?
— Пожалуйста, скажи мне честно. Ты снова это делаешь? — Ваня краешек худи в кулаке сжимает, тянет, пальцами трет. А Сережа молчит. И все понятно без слов еще с самого начала, но не может он это не обговорить, без внимания оставить.
— Делаю что? — Сережа глаза опускает в пол, рассматривает светлый паркет. Замечает где-то слой пыли и забивает голову мыслями о том, что нужно убраться. О чем угодно думает, лишь бы не чувствовать себя таким виноватым. Не чувствовать себя
разочарованием.
— Ты понял, о чем я говорю. — пауза, глубокий вдох, дрожащий выдох — Ты снова режешь себя, Сереж?
Сереже горло сдавливает невидимой удавкой. Предчувствие тотального пиздеца, которое с самого утра его преследовало, заменяется ощущением приближающейся истерики. Он закрывает глаза и ресницы намокают сразу же от подступающих слез.
— Прости, я… — голос дрожащий, тихий такой, совсем несвойственный Пешкову — Я не справляюсь, Вань.
Истерика Сережу все-таки накрывает. Он чувствует руки на своей спине и утыкается лбом в
чужое родное плечо, трясясь и всхлипывая.
и твои глазки заколочены,
и твои руки руками моими закавычены
— Я так переживал, когда увидел пятна в ванной, — Сережа думает, что зря не прошелся по ним губкой. Ваня думает, что хочет всю боль Сережину забрать себе — Мы справимся, ты же помнишь? Со всем вдвоем справимся. Давай я запишу тебя к специалисту? Хочешь? — Ваня плечом чувствует ерзанье кудрявой головы. Значит нет, Сережа не хочет — Я тебя понял. Сереж, давай ты постараешься еще раз? Я рядом буду.
под одеялом льда, нам опахалом лица
обнесет ледяная мгла
и в твои кудри пустит проседь снежную
я растоплю, если попросишь нежно
Сережа в себя приходит только в их комнате, на кровати, но все еще укутанный объятиями. Он, видимо, пропустил момент, когда они пришли сюда (или Ваня принес его?), но так даже лучше. Сейчас гораздо уютнее, спокойнее. Наощупь берет чужую руку в свою, сжимает еле-еле, как бы говоря: «Я тут, я успокоился и вышел из прострации, обрати на меня внимание». Ваня понял. Без единого слова понял. Отклеился от Сережи, но руку не отпустил — наоборот, сжал сильнее и в глаза наконец посмотрел.
— Ну так что? Справимся вместе? — и улыбается красиво так, тепло-тепло, потому что ответ знает заранее.
— Справимся.
Вместе.
помни: мне нужна лишь самая малость —
когда я буду замерзать, чтобы ты улыбалась
