Белые коридоры

Жизнь — множество дней. Этот кончится. Джеймс Джойс, Улисс

— Умирать — это больно? — Не знаю. Я ничего не почувствовал. Кроули летел над старым, видавшим виды городом. С высоты птичьего полета он наблюдал крыши высоких домов, широкую раздробленную улицу, покрытую щербатым асфальтом, глубокими ямами и ошметками никому не нужного мусора. Здесь было хорошо и уютно, и даже осознание скорой смерти практически не страшило его. Умирать не больно, думал Кроули, неумолимо приближаясь к серому асфальтированному покрытию дороги. Возможно, немного жаль всего лишь. Он пригляделся и понял, что уже различает вкрапления светлых камней на темном полотне асфальта. Умирать не страшно, но очень-очень жалко на самом деле. Кроули зажмурился. И все прекратилось. Он ходил по белым коридорам, залитым холодным электрическим светом, полным одинаковых безликих дверей. Иногда останавливался у одной из них, прикладывая к ней руку, и пытался угадать, что скрыто там — в очередном переплетении пространства и времени. Кроули ласкал ледяными пальцами металлические ручки, спрашивая самого себя, почему металл такой теплый, а потом вспоминал, что он умер, и все вставало на свои места. Бесконечный лабиринт белых коридоров напрягал глаза и разум. Кроули никак не мог найти нужную дверь, не мог найти выход. Здесь было холодно, ему не хотелось здесь быть. Кроули зажмурился. И толкнул дверь. Он открыл глаза и осмотрелся. Залитая солнечным светом комната напоминала кабинет: стены, окрашенные в тошнотворно-бордовый цвет, пошлые картинки в простых белых рамах, светлый диван, обитый дешевой экокожей, и небольшой письменный стол у окна. — Кроули, кто это сделал? Кроули прищурился, разглядывая неподвижный силуэт напротив, и замотал головой. В этом месте было тепло и уютно, но быть здесь все равно не хотелось. Он опустил голову и посмотрел на свою правую руку, крепко сжимающую тонкую серебряную цепочку. Кроули закрыл глаза. И все прекратилось. Когда-то Джеймс был его другом, а теперь оказался за очередной дверью. Он сидел на кровати в своей спальне и сжимал в руках тонкую серебряную цепочку. Джеймс поднял голову и уставился прямо перед собой полными ужаса глазами. Так, словно увидел призрак. — Тони? Кроули хотел что-то ответить, но понял, что не может, и это его испугало, а потом он вспомнил, что умер, и все встало на свои места. — Тони, это ты? Это правда ты? Кроули ощутил, как страх быстро заполняет небольшое пространство спальни, вытекая из дрожащего голоса, из сжимающих тонкую серебряную цепочку пальцев. Он сделал шаг вперед, щупая чужой страх бесплотными руками. Страх оказался неприятным и липким на ощупь, и Кроули почувствовал, как в его груди заныло остановившееся сердце. Когда-то Джеймс был его другом. — Что ты хочешь? Что тебе нужно? Кроули сделал еще один шаг вперед, стараясь уловить в совершенно чужом, изменившемся голосе прежние нотки. Стараясь вспомнить, как этот голос звучал когда-то. Джеймс был его другом — Кроули знал это совершенно точно, — но остального он не смог вспомнить. — Тебе нужно это? Возьми. Джеймс вскинул руку с зажатой в ней цепочкой и потряс ею перед собой. Кроули помотал головой. Он сделал еще несколько шагов вперед, остановившись прямо перед дрожащим Джеймсом, посмотрел на свои бледные пальцы и, осторожно вытянув их вперед, закрыл глаза. Кроули крепко сжимал в правой руке тонкую серебряную цепочку и с удивлением разглядывал не свои пальцы. Телефон зазвонил. Кроули потянулся к прикроватной тумбочке, бросив мимолетный взгляд в темное незашторенное окно, и растерянно уставился на не свое отражение. Размытые крупными каплями дождя, бьющими в стекло, на Кроули смотрели удивленные глаза Джеймса. Он взял телефон и, нажав на кнопку, поднес к уху. — Здравствуйте, Джеймс. Это Азирафель. Кроули ходил по белым коридорам, залитым холодным электрическим светом, и прокручивал в голове слова, произнесенные нежным вкрадчивым голосом. Он подходил к каждой двери и прислушивался, силясь различить малейшие звуки, вспыхивающие в переплетениях пространства и времени, пытаясь услышать врезавшийся в сознание голос. В этом месте было холодно, но Кроули умер и больше не чувствовал холод. Ему просто не хотелось здесь быть. Джеймс крепко сжимал в пальцах тонкую серебряную цепочку и, привалившись к ограде моста, смотрел на Кроули. Джеймс был его другом, и Кроули никак не мог понять, откуда взялись страх и ненависть в его взгляде. — Здравствуйте, Джеймс. Спасибо, что согласились встретиться со мной. Азирафель никогда не был Кроули другом. Азирафель был нежным и вкрадчивым, как и его голос, а еще бледным, уставшим и безумно красивым. Азирафель никогда не был Кроули другом, но Кроули абсолютно точно знал, что любил его всю свою жизнь. — Вы в порядке, Джеймс? Выглядите испуганным. — Я плохо спал. Что вы хотите узнать? — Я хочу узнать, кто это сделал. — Я не знаю. Возможно, никто. Возможно, он сам. Я не знаю. Пожалуйста, заберите это. Азирафель внимательно смотрел на протянутую к нему руку с зажатой в ней серебряной цепочкой. Кроули внимательно смотрел на Азирафеля и хотел угадать, о чем тот думает. Просто хотел понять, кто этот человек, чем он живет и кого любит. — Я думаю, что эта вещь не имеет никакого отношения к делу. Азирафель отрицательно покачал головой, и Кроули вдруг стало очень одиноко. Джеймс медленно кивнул и небрежно засунул цепочку в карман. — Почему вас так интересует это дело, инспектор? — Я просто хочу узнать, кто это сделал. Джеймс бродил по парку. Периодически он нервно озирался и бормотал себе под нос проклятия. Он ходил по гравийным дорожкам, соединяющим каскады мелких заросших прудов, и теребил в руках тонкую серебряную цепочку. — Пожалуйста, Тони, пожалуйста, оставь меня в покое. Джеймс остановился у маленького пруда, расположенного выше других, занес руку с зажатой в ней цепочкой за голову, готовясь сделать бросок, и Кроули очень испугался. Он попытался крикнуть, но ничего не получилось, попытался заплакать или хотя бы глубоко вздохнуть, впустив в легкие свежий, успокаивающий воздух, но потом вспомнил, что умер. Кроули зажмурился и, вытянув перед собой руку, сделал решительный шаг вперед. Все прекратилось. Он сидел, прислонившись к белой холодной стене коридора, и наблюдал как мигает электрический свет на потолке. Кроули думал о своем друге Джеймсе и о тонкой серебряной цепочке. Он думал об Азирафеле и любил его всем своим мертвым сердцем. Любовь эта согревала и даже немного рассеивала холодный электрический свет, льющийся с потолка. Кроули опустил голову и стал внимательно смотреть на дверь напротив. Она очень долго молчала, источая ледяное спокойствие пустого пространства, но потом что-то внутри зашуршало и зашевелилось, словно пробудившись от долгого сна. Ручка лихорадочно задергалась, и дверь приоткрылась. — Кроули, кто это сделал? — Я не знаю. Кроули осмотрел комнату, окрашенную в тошнотворно-бордовый цвет, и понял, что за окном смеркается. Игнорируя темный силуэт напротив, он опустил взгляд на свою правую руку и сосредоточился на тонкой серебряной цепочке, зажатой в пальцах. Цепочка была теплой, почти горячей, и Кроули поймал себя на мысли, что мертвый призрачный образ, в который превратилось его тело, не смог бы нагреть металл. Он представил чужие изящные пальцы, отдающие живое тепло цепочке, висящей на его шее, представил чужие губы на своих губах и снова закрыл глаза. — Заберите ее, прошу вас, инспектор, просто заберите! Джеймс практически кричал, нависая над столом, за которым сидел Азирафель, и Кроули заметил тонкую цепочку, что лежала между ними, поблескивая в тусклом свете настольной лампы. Азирафель устало потер глаза. — Прошу вас, Джеймс, успокойтесь. — Я вижу его, инспектор, постоянно вижу. Он преследует меня, ходит за мной по пятам, как привязанный. — Вы видите призрак Кроули? — Да! Однажды он даже вселился в меня. Поверьте мне, я не сумасшедший. — Он говорил с вами? Джеймс отрицательно покачал головой и, упав на стул, схватился руками за волосы. — Уверен, что все из-за этой проклятой штуки. Я даже пытался избавиться от нее, но не нашел в себе сил. Джеймс осторожно взял цепочку в руки, но, подняв на Кроули испуганный взгляд, тут же кинул обратно на стол. — Просто заберите ее. Азирафель внимательно смотрел на тонкую серебряную цепочку, а Кроули внимательно смотрел на Азирафеля. Его мягкое, бледное лицо выглядело усталым, и Кроули пытался угадать, любуясь нежным изгибом приоткрытого рта, что приснится Азирафелю сегодня ночью. В тихом и спокойном молчании пролетели, кажется, годы, а, может быть, и целые столетия, но потом Кроули закрыл глаза, и все прекратилось. Кроули бродил по белым, залитым холодным электрическим светом коридорам, едва переставляя ноги. Он чувствовал себя разбитым. Вытянув руку в сторону, он бездумно водил ледяными пальцами по поверхностям бесконечных дверей, стараясь уловить хоть малейшее движение пространства и времени. Но двери яростно оберегали свои страшные секреты, они молчали и больше с ним не разговаривали. Кроули устал, ему не хотелось здесь быть. Азирафель сидел в мягком уютном кресле и внимательно рассматривал тонкую серебряную цепочку, которую сжимал в руках. Он сидел неподвижно несколько часов и даже не поднимал головы. Кроули внимательно рассматривал Азирафеля и пытался понять, видит ли тот призрачную фигуру, застывшую в дверном проеме. Яркий солнечный свет, бьющий из окна, постепенно померк, сменившись светом маленькой настольной лампы, и Азирафель наконец поднял на него глаза. — Кто это сделал, Кроули? Здесь было тепло и уютно, но даже здесь ему не хотелось быть. Иногда Кроули видел сон о том, что Азирафель его целует. Он видел изящные пальцы, сжимающие цепочку на своей шее, и чувствовал губы на своих губах. Он видел белый коридор, залитый теплым солнечным светом, а потом неизменно просыпался в комнате с тошнотворно-бордовыми стенами и ощущал вкус ванильного фраппучино на языке. — Что это такое? — Он носил эту цепочку на шее. — Каким же образом она оказалась у вас, инспектор? Азирафель склонился над большим деревянным столом, крепко сжимая в руке тонкую серебряную цепочку. Азирафель внимательно смотрел на старика, сидящего перед ним, а Кроули внимательно смотрел на Азирафеля и пытался понять, почему тот сжимает в руке его цепочку. Кроули вышел из тени дверного проема и сделал шаг в сторону стола, за которым сидел старик. Легкая, едва уловимая улыбка тронула нежный изгиб приоткрытого рта, и Кроули понял, что Азирафель его видит. Подняв руку, Кроули посмотрел на свои бледные пальцы и сделал еще один шаг в сторону сидящего за столом старика. Азирафель к нему даже не повернулся. У Азирафеля было бледное, уставшее лицо и серые глаза, в которых загорались яркие зеленые звездочки, когда он был особенно счастлив. Кроули смотрел на него снизу вверх, сидя за большим деревянным столом, и боялся заметить признаки страха в глубине чужих глаз, но расфокусированный старческий взгляд различил только хорошо заметные зеленые звездочки, вспыхивающие у самого края серой радужки. — Кроули, скажи мне, кто это сделал? У Азирафеля были прекрасные серые глаза, заполненные яркими зелеными звездочками до самого края радужки. Теплый весенний ветер растрепал его светлые, практически белые волосы, а улыбка не сходила с бледного уставшего лица. Кроули тоже улыбался и очень надеялся, что Азирафель его видит. — Мне кажется, что я целовал тебя. Кроули закрыл глаза. Ему снилась ласковая улыбка на красивом лице Азирафеля, изящные пальцы, сжимающие тонкую серебряную цепочку, и губы, прижатые к губам. А еще яркий вкус ванильного фраппучино на языке. Кроули бежал по белым коридорам, залитым холодным электрическим светом, и лихорадочно стучался в каждую дверь. Он искал голос, искал бледное, уставшее лицо и зеленые звездочки в глазах. Двери молчали и больше не разговаривали с ним, они разорвали тонкую серебряную цепочку и спрятали от него Азирафеля. Кроули остановился и, измученно привалившись к стене, стал рассматривать мигающую лампу на потолке. Он вспомнил светлые камни, вкрапленные в щербатый асфальт, широкую улицу и крыши высоких домов. Кроули вспомнил, как он летел над старым, видавшим виды городом, и вдруг совершенно точно понял, кто это сделал. — Кроули, кто это сделал? — Я. Я это сделал. Кроули разжал пальцы и внимательно посмотрел на разорванную серебряную цепочку, лежащую на его ладони. Она слабо поблескивала в теплом свете солнца, льющемся через большое незашторенное окно, и излучала абсолютно живое, человеческое тепло. Кроули поднял глаза и осмотрел комнату, окрашенную в тошнотворно-бордовый цвет. Пошлые картинки в белых рамах вызывали в нем раздражение, а дешевая экокожа дивана, на котором он сидел, неприятно холодила пальцы левой руки. Здесь было очень неуютно. Ему не хотелось здесь быть. — Вы вините во всем себя и думаете, что смерть — единственный выход, но все время упускаете из виду самую важную деталь — вы все еще живы, Кроули. Силуэт напротив зашевелился, чуть наклонившись вперед. Прядь длинных темных волос, обрамляющих приятное молодое лицо, качнулась и упала на круглые очки в ярко-красной пластиковой оправе. Женщина, сидящая перед ним, поправила прическу, а потом опять откинулась в кресле, снова превратившись в неподвижный силуэт. Кроули закрыл глаза. Он видел бесконечный белый коридор, залитый теплым солнечным светом. Дверей в коридоре больше не было. — Я взял с собой ванильный фраппучино. Азирафель отстегнул ремень безопасности и, развернувшись на сиденье, начал рыться в вещах, сваленных сзади. — Азирафель, пристегнись, пожалуйста. Кроули внимательно всматривался в белый коридор снежной метели, которая полностью закрыла обзор на дорогу, и пытался вести машину как можно аккуратнее. — Хорошо, дорогой, не волнуйся. Азирафель сделал глоток из клетчатого термоса и, наклонившись к Кроули, сжал в пальцах тонкую серебряную цепочку на его шее. Белый коридор исчез, сменившись прекрасными серыми глазами, наполненными яркими зелеными звездочками до самого края радужки; губами, прижатыми к губам, и чужим языком с привкусом ванильного фраппучино. А потом Кроули закрыл глаза, и все прекратилось. — Что вы сделали, Кроули? — Я его убил. Кроули внимательно посмотрел на свою правую руку и вспомнил изящные пальцы, крепко сжимающие порвавшуюся серебряную цепочку, красивые серые глаза, наполненные страхом и отчаянием, резко сменившим зеленые звездочки, и нежный изгиб приоткрытого рта, искривленный в гримасе ужаса. Кроули вспомнил Азирафеля, летящего через лобовое стекло в объятия белого коридора смерти, и все встало на свои места. — Я это сделал. Я нас убил. Кроули зажмурился, надеясь снова очутиться в лабиринте белых коридоров, в спасительном холодном свете электрических ламп, в обществе бесконечных безмолвных дверей. Умирать не больно. Гораздо больнее остаться в живых. Он открыл глаза и осмотрел комнату, окрашенную в тошнотворно-бордовый цвет, полным ужаса взглядом. Здесь было одиноко и страшно. Ему больше не хотелось здесь быть. — Но вы все еще живы, Кроули. И он тоже. Кроули бродил по белому коридору, залитому холодным электрическим светом. Он нетерпеливо поглядывал на безмолвную дверь, трогал ледяную ручку горячими пальцами и тут же отдергивал их в сторону. Иногда он садился на темные пластиковые стулья, стоящие вдоль белых стен коридора, и нервно теребил золотое кольцо на безымянном пальце левой руки, провожая взглядом снующих туда-сюда людей в больничных халатах. Пролетали, кажется, годы, а, может быть, и целые столетия. Кроули закрыл глаза. — Он очнулся, вы можете зайти к нему, мистер Кроули. У Азирафеля было бледное и очень усталое лицо, белая повязка на голове и практически полностью остриженные светлые волосы. У Азирафеля был растерянный вид, а еще пара зеленых звездочек в серых глазах. Кроули смотрел на Азирафеля и любил его всем своим сердцем. Он внимательно рассматривал его и думал о том, что убил их обоих. А потом Кроули вспомнил, что все еще жив, и заплакал. — Я это сделал. Я чуть не убил тебя. Кроули рыдал, обливая слезами изящные пальцы, касающиеся его лица, целовал прохладные бледные щеки, прижимался губами к чужим губам и чувствовал привкус лекарств и собственных слез на языке. — Я люблю тебя больше жизни. Кроули внимательно смотрел на ласковую улыбку, спрятанную в нежном изгибе чуть приоткрытого рта, на немного покрасневшие, мокрые от чужих слез щеки и на яркие зеленые звездочки, заполнившие серые глаза до самого края радужки. Кроули закрыл глаза и уткнулся в теплую, пропитанную запахом больницы ладонь. Он был жив и прекрасно чувствовал, как в этом месте неуютно и холодно, но ему все равно невероятно хотелось здесь быть.