вань, ты, походу, реально слепой

— знаешь, я думаю, что любовь, она как алкоголь. или нет, не алкоголь. как наркота. тебе сначала так хорошо, что ноги подкашиваются, и тело такое лёгкое становится, будто взлетишь в любую секунду. а потом отходняк наступает. и ломка. зависимым становишься. и всё — пиздец. ты уже ничего сделать не можешь. новая доза смыслом жизни становится. и избавиться от этой зависимости невозможно практически, да и не хочется особо. гиблое это дело. один раз попробуешь и пиши пропало.       ваня смотрит удивлённо, наблюдая, как серёжины брови к переносице приближаются. хмурится. тема эта явно пешкову не нравится, но он говорит так неожиданно откровенно, что бессмертных готов слушать его вечность. ему нравился такой серёжа. без вечных шуток и подколов, серьёзный, не улыбающийся без причины. честно сказать, ему нравился любой серёжа. просто иногда пешков бывал… надоедливым. чуть-чуть. самую малость. — а ты у нас философом заделался, да? — нервный смешок сдает его с поличным. да, ване нравился серьезный серёжа, здесь он не соврал. только вот эта самая серьёзность пугала его до усрачки. потому что это пиздец как непривычно. а неизвестность, как мы знаем, пугает. причём похлеще любого скримера.       кудрявый лишь на секунду задерживает на ване какой-то странный взгляд, после чего быстро его отводит. смотрит на небо, наблюдая за медленным движением серых облаков. — ты просто не понимаешь, — вдруг произносит пешков после продолжительного молчания. ваня вздрагивает. — чего не понимаю? — ничего, — смотрит прямо в глаза. в этих прекрасных оттенках тёмного шоколада, что красиво переливаются в радужках, ваня видит многое. только вот понять не может, что именно. слишком запутанно, слишком туманно. разобрать не получается, как бы он не старался. — вообще ничего. ты не замечаешь очевидных вещей, вань. иногда мне кажется, что ты слепой. — в смысле? — бессмертных недоуменно изгибает одну бровь. — каких вещей я не замечаю?       сережа лишь тяжело вздыхает, прикрывая веки, и вновь отворачивается, открывая вид на свой прекрасный профиль. ваня засматривается. — честно, я уже устал от этого дерьма. но ты, похоже, и вправду тупенький, как пробка. — эй! — ваня обиженно надувает губу, как маленький ребенок. в ответ на это слышится лишь тихий смешок. — закрой глаза, пожалуйста. — зачем это? — прошу тебя, ванюш, просто закрой глаза.       и ваня слушается, покорно опуская веки, и нетерпеливо ерзает, в ожидании каких-либо действий со стороны друга. неизвестность пугает. любопытство прибавляет смелости.       когда бессмертных чувствует осторожное прикосновение к своим губам, сердце замирает. замирает, а потом делает сальто одно за другим, прыгая, кажется, по всей грудной клетке. его поцеловали. его, мать вашу, поцеловали.       ваня резко распахивает глаза и встречается взглядом с уже отстранившимся серёжей, замечая вымученную улыбку на чужих губах. ваня не знает, что говорить. ваня не знает, что чувствовать. сердце стучит со скоростью света, а мозг отказывается соображать. ваня не понимает ничего. пешков, оказывается, был прав. — об этом я и говорил. ты единственный, кто вообще ничего не заметил. — то есть… — ага. давно уже, вообще-то.       а у вани пропадает дар речи окончательно. он и вправду слепой. слепее всех слепых, если уж говорить откровенно. вдобавок, ещё и тупой. серёжа действительно был прав. теперь ваня в этом убедился.       шестерёнки в мозгу работают активнее, пытаясь осознать всю реальность происходящего, и, когда в сознании наконец загорается та заветная зелёная лампочка, бессмертных выходит из ступора. он все ещё молчит и лишь медленно и аккуратно накрывает серёжины губы своими.       а тот ни глазам своим, ни губам не верит. сон? не похоже. об этом и думать не хочется. хочется лишь жить этим моментом, полностью отдаваясь приятным и таким желанным ощущениям.       может быть, ваня и вправду слепой, но он пообещал себе стать гораздо внимательнее. а обещания свои он держит. он точно все исправит.