В объятиях ветра

      Это было в далеком детстве, когда мир еще казался чем-то простым, чем-то до боли понятным, и растянут не более чем на пару дворов. Это было тогда, когда небо было чем-то близким, чем-то до боли далеким, но таким родным и легким. В такое время на лицах маленьких людей играли лишь улыбки и простая гордость за их крылья, за то, что они могут парить, летать, ощущать то, что не подвластно таким скучным взрослым.       Это было, когда капли дождя, срываемые с туч, падали на головы с искрящимся в ушах звоном, когда лужи были чем-то удивительным и волнительным: небо казалось ближе. Это было когда угрюмые взрослые тянули ребятишек под крыши, домой – лишь бы не заболели, лишь бы в маленьких тельцах осталось тепло, что так легко может потухнуть, что так легко может взорваться тяжелым кашлем и серьезной, болезненной температурой.       Словом, все произошло в далеком безоблачном детстве. Словом, все случилось в одну из самых разрушительных бурь, что когда-либо приходилась на это десятилетие.       Мальчик поднимался все выше и выше, ведомый какой-то идеей, возможностью взглянуть на небо еще ближе, ощутить всю ту власть над маленьким городком, что ковром расстилался под обрывом. А ветер становился все серьезнее. Он словно проверял силу воли, словно пытался узнать, а достоин ли ты увидеть, ощутить, понять. И мальчик шел. Упрямо сжимая розовые губы в тонкую нить, хмуря пшеничные брови и тяжелым взором отливающих золотом не по-детски уверенных глаз смотрел лишь вперед, где мир появлялся сквозь стену многолетних деревьев, тяжелых и даже не думающих прогнуться под порывами стихии стволов.       Ветер срывался на юном человеческом создании, отбрасывал назад, играючи разгибал сжатые маленькие пальчики. Ребенок уже смотрел сквозь пелену подступающих слез, держался за выступающие корни упрекающих в своей безответственности деревьев. Мальчик поднимался, падал, сцарапывал кожу на открытых коленях и ладошках. И был за это вознагражден.       Пока впереди, в том далеком маленьком городе взыграла буря, ветер ласковым прикосновением сообщает ему, что заметил, вычленил из миллионов разумных, осознал родство. По лицу проходится удивительно мягкий поток, играет с кудрявыми локонами, что сам же и растрепал, куда сам же и закинул всякий мусор. Но мальчик не обижается, смеется красивым смехом и подставляется под потоки, поднимает руки к небу, ощущает в себе какое-то щемящее давление, еще не может его осознать.       Золото растрепанных локонов поднимается вверх, щекочет лицо и создает какой-то ареол вокруг маленького тельца. Порыв ветра внезапно сбивает с ног, поднимает чуть выше и медленно опускает человека, чье сердце так сильно стучит от восторга, от безумного желания оказаться в его объятиях еще раз, от безумного желания взлететь еще выше и коснуться всего того, что птицы видят постоянно.       Итэру не верят, когда он говорит о своем маленьком приключении с таким воодушевлением с такой теплотой и азартом. Ему не верят, когда мальчик грустно тянется к небу, назад. Его ругают, когда находят у дверей дома с содранными коленями и ладошками, с мусором в волосах и ярким огнем в глазах.       Мальчик закрывается. Живет годы однообразными тягучими в медленном потоке событиями, лишь в редкие моменты сбегает на крыши домов, на деревья, на тот холм. Золото в глазах с каждым днем тускнеет, становится больше похожим на мед, тяжелый, монолитный, оживающий в буре, в стихии.        Поездка юноши с семьей в деревню выливается в его путешествие в полях, в равнинах. Он вдыхал терпкий аромат трав, ощущал мягкость ветра, волнами колышущий ковыль. Парень встречается там с таким же воздушным юношей, что словно исчезал среди поднимающихся столпов пыли, листьев и бесконечного множества искр. Венти тянул его дальше, туда, где море переходило в бесконечный океан, где свет зелени становился столь сочным, что он ощущался на языке своим горьким, но таким свежим вкусом, впечатывал своим смехом в какое-то странное состояние. На столько неожиданным оно было, на столько хлестким и вышибающим дух из тела, на столько же оно создавало что-то невероятно забытое, новое, серьезное в своем безудержном восторге. Итэр тянулся за ним, тянулся за этим ветром в сиянии неба будто бы отраженным в глазах мальчишки, тянулся за ветром, играющим с их косами, тянулся за полетом, видя нереальные крыльев за спиной парня, за спиной его друга.       Монолит будней зарывает любые попытки что-то изменить, что-то ощутить своим телом, духом. Но Итэр ждет, выжидает самого худшего прогноза погоды и поднимается на крышу высотки, возвышаясь вновь над всем городом, что даже в своих размерах с такого расстояния кажется жалким, простым, игрушечным. В теле уже мужчины пружиной сдавливается напряжение, по телу проходит волна пробуждающегося восторга, открывающейся в каждом нерве взрыва энергии. Сейчас мир готовится принять бурю, с тревогой ощущая запах озона в воздухе, с тревогой ожидая первого грохота небес. Такое чистое, такое беззаботное, непорочное. Но воздух подсказывает, это затишье перед бурей, затишье столь обманчивое, что вкус его железом растекается по губам, на языке, душным облаком обволакивает весь город.       И вдруг рука тянется вперед, встречая первый поток, первое приветствие в сегодняшнем пробуждении души. Ладонь сжимается ветром, сжимается столь мягко, что последующий удар, выбивающий все сущее из такого хрупкого тела, ощущается предательством, быстро переходящим в благодарность, когда Итэр закрывает глаза от накатывающих искр, взрывов в каждом узле энергии.       Город накрывают первые капли дождя, слышимые переливом колокольчиков в таком далеком воспоминании из детства. Блондинистая коса не успевает зацепиться хоть за что-то и срывается на безумный танец, кнутом проходя по тонкой коже человека. Итэра впечатывают в приветственные объятия, он ощущает их так же, как когда-то ощущал тепло тела в зеленом море. Небо наливается свинцом, становится тяжелым, грузным, давящим. Внизу все приходит в движение, и мужчина смеется вместе с ветром, наблюдая за скрюченными фигурками, забегающими в магазины, в подъезды, лишь бы спрятаться от этого чарующего лишь его одного буйства.       Тело прошибает волной, выбивает всю грязь, налипшую за годы однообразной жизни. Ветер откликается на призыв своего человека, откликается и встречает его с таким же безумием, очищает монолит пыли, смеется, когда земля грузом притягивает одиночку к себе, когда пытается сломить, подчинить, лишь бы вновь получить в свою власть его. Итэр улыбается, кричит с азартом, с яростью в глазах, раскидывает руки, ощущая не агрессию, а радость от встречи, какую-то снисходительность к этим мелким земным созданиям, и попытку вновь поднять человека, вновь забрать к себе такую свободную душу.       Возле него вновь появляется силуэт человека. Вновь за его спиной белоснежные крылья. Вновь он тянется к нему, захватывая потоками и поднимая над крышей высотки, над всем хаосом, что устроило две души. Две птицы, желающие подчиниться ветру и потокам. Итэр отрывается от земли, в последнюю секунду ощущая какой-то страх за жизнь, но тут же отбрасывает его, шагая в пропасть над городом, где его подхватывает его личный бушующий элементаль, где его подхватывает его собственная буря. И имя ему Венти. И имя его сладким, чуть горьковатым, но таким свежим вкусом ложится на губы.