страница сорок восемь.

у серёжи дома на полке среди хлама и пары фигурок — книги буковски в ровный потрёпанный ряд. это для антуража. так надо. серёже не надо, но хочется. просто одно тупое желание — чтобы эти книги стояли здесь. всегда. это всего лишь мем, потому что серёже читать не нравится — мозг летит быстрее размеренного текста перед глазами, букв не разобрать. это украшение квартиры рядом с гирляндой, всего лишь серенький антураж, как на картинках с обустройством комнаты — вроде так должно быть. так должно быть — думать, пока ещё думается, и ставить книгу с кривой простым карандашом на странице сорок восемь. это останется. это подарок. подарки не передаривают и не меняют на что-то ещё. серёжа дарит ване фигурку с наруто и обнимает. ваня смешно радуется, он совсем как котёнок — льнет к телу рядом, обнимается, в щеку целует — ну сказка. это цепляет, да даже не цепляет, просто влечёт, и этому стоит поддаться. стоит — уверен серёжа. стоит. поэтому и отдаёт эту фигурку. фигурку ему подарила луна взамен на старый худак. серёжа отрывает прямо от сердца. серёжа растекается по уже взбухшему от воды ламинату, когда отдаёт. просто — возьми. просто — забери, пожалуйста. просто — перекрой. желательно навсегда. не перекрывает. на горле шрам красными нитками, идущий куда-то под рёбра за очередной помятой футболкой. шрам болит и гниет. когда ваня целует в районе шеи, все успокаивается. серёжа передаривает ване фигурку и думает — ебись оно все. внутри тепло. внутри — над пропастью волосы цвета ржи рассыпаются по подушке, и дыхание так нежно отдаёт между лопаток. серёжа в полусне поворачивается и тянет за плечо к себе — тепло. звучит как вечер замершего над москвой тёплого лета. звучит как «я люблю тебя». и невесомый поцелуй в щеку. ваня с утра взъерошенный уже как воробей, и серёже нравится так его сравнивать. серёжа утыкается лбом в макушку и улыбается, пока за окном идёт снег. пока ваня варит кофе и пытается просчитать во сколько надо вызвать такси в универ. ваня родной и домашний. ваня у него поселился. ване надо уехать. серёже никуда не надо. серёже только бы так и стоять — телом к телу на полупустой кухне, и больше не думать. сваренный кофе снова терпит неудачу, и серёже смешно. у вани никогда не получается. как не получалось, кажется, два года назад. как обычно. кофе за двадцать рублей растворяется в воде и плавит все внутренности. серёжа растворяется в ване и готов утонуть. серёже так нравится. серёже так, черт возьми, хочется. и — серёжа остаётся один. квартира пустует в безрезультатности действий и глухих слов. серёже тут хорошо. серёже нравится, когда он тут с кем-то. когда ваня не уезжает домой, сидит на кухонном столе, болтая ногами, рассуждает о построении кривой — ось обычно называется «соси». на кухне, в коридоре, в постели и на подоконнике у окна без штор. это необходимая всем телесная прозаичность. это почти любовь между венами на запястьях, которые сталкиваются при переплетении рук. эта пошлость — всего лишь необходимая плата за- это спрятаться в- и сбежать от- маяковскому — прятать в мягкое, женское. серёже — в тихие стоны где-то на грани сознания. серёжа, пока один, допивает водку — так все всегда идёт проще. тепло разливается по пищеводу и поднимается вверх скользким комом при пересечении пальцев с бумажным корешком у той самой страницы. комом играют в настольный футбол языками после визгливого звонка в дверь. серёжа находит на футболке русый волос и улыбается. серёжа касается губами мелко подрагивающего тела и ничего не может с собой сделать. на плечах россыпь родинок и синие, вырывающиеся через кожу вены — красиво. контур губ исцарапан кровавой крошкой — пошло. — хватит губы кусать. ваня лишь отмахивается и, смеясь, цепляет ещё не зажившие раны зубами. серёжа цепляет зубами в ответ. это звучит как переход с инстасамки на мелани мартинез. это звучит как любовь? серёже так хочется в это верить, листая буковски. серёже хочется позволить целовать своё тело, чтобы забыть. пальцы путаются с русыми прядями, и на минуту вроде бы получается. ваня никогда не глотает и запивает выдохшейся колой ощущение русского порно, чтобы потом снова к нему вернуться. это всего лишь передышка. это стоять на зелёный, чтобы сорваться по трассе на красный. серёжа меняет светодиодку на фиолетовый и прорастает ошмётками жухлой рассады, пока ваня не касается ладонью груди. свет на красный. летим. — как думаешь, к чему это приведёт? — ваня подпирает голову рукой, распластавшись на животе рядом. серёжа закуривает и стряхивает пепел в первую попавшуюся кружку, поселившуюся у него два года назад. наверное, тогда у него и появился ваня. наверное, это было ещё тогда. наверное, в книжке буковски про них. — все заканчивается зависимостью. ваня усмехается. — я не хочу в это верить. бисак, атаракс, галоперидол, разноцветные марки. острый психоз. на лезвии вместо джема горькое «я тебя». с ножа есть нельзя. серёжа слизывает почти горловым. ваня — это тоже своего рода зависимость. это тепло рядом, это лежать в объятьях, это засыпать под спутанные, сбивчивые рассуждения — хорошо. уже не больно, и забывается, что за такое обычно ждёт эшафот. за спиной совсем не палач, а громкий смех и тонкие губы. ваня поджимает под себя ноги, улыбается совсем ярко и тянет к себе целоваться. серёжа пьяный, в темноте градус перемножается на виски, мешается с кровью, колой и спермой на чужих губах. ваня запредельно близкий в этой своей большой белой футболке — после «ты мне в ней нравишься» стала появляться чаще — и самый родной без неё. — у тебя есть бывшие? — ваня улыбается, и серёжа отрицательно качает головой. в это поверить проще, чем во что-то другое. касается носом щеки и целует. лежать с ним в ожидании нового круга похоти нравится ещё больше. вот бы он ещё помолчал. — а даша? — ваня ловит пустой взгляд и заметно тушуется. — а, бля, извини. не говори, если не хочешь, она реально наверное много хуйни тебе сделала. — не, не сделала, — серёжа пожимает плечами. — просто не хочу вспоминать. это не важно, когда волосы цвета ржи разлетаются по тёплой, летней москве. а потом ложатся в уже холодной весенней на подушку рядом. не хочется. само вспоминается. ваня наливает ему ещё виски, и все забывается. можно смеяться: — мы, бля, мы персонажи буковски. «или графомана» — остаётся невысказанным на трезвую. или кровавых есенинских строчек. или просто, ну, жизни. когда ваня смеётся, это, в целом, не важно. ваня смеётся так же как два года назад. тепло. ваня целует в сердце, и все успокаивается. с утра они спорят над завтраком из доставки, ценами на такси в уник и кто будет перестилать простынь. серёжа в этом чувствует себя дома. находит очередной русый волос и улыбается. совсем не хочется верить, что это не то. это то. то самое невыразимое по жуковскому, отсутствие пошлости и подмены понятий. с утра не существует эскапизма через секс и желания закинуться кислотой. красота в глазах смотрящего. образы тоже. переплетающиеся, странные, почти архетип. ваня тому подтверждение, потому что кофе снова за двадцать рублей и сырники из самоката — как два года назад. два года кривой — москва пишет все дневником странных переплетений. арбатская с громким смехом, патрики, обхоженные до дыр, иллюзион с душниловом на экране и кофе с миндальным сиропом, чебуречная на пушкинской — «бля, это пиздец, отвернись, я не могу есть и смеяться!». во ржи русых волос пропасти и не видно. там можно спрятаться. ваня присылает после пар фотку, и серёже хочется кого-то убить. «бля, нахуй ты постригся?» «Неудобно было. Не нравится?» «нравится, просто…» не нравится. не, блять, нравится. серёжа вдруг чувствует, что это жуткая грязь. и заливает все виски. это просто неудобно и все. так просто было привычней — тянуть за волосы сзади, пропускать пряди сквозь пальцы, наблюдать, как они, пусть и коротко, но разлетаются по подушке. серёжа все ещё любит. какие-то сантиметры волос — газонокосилкой по бескрайнему полю ржи — ничего не меняют. и все же это такая, блять, грязь. серёжа молчит и открывает сорок восьмую страницу, пока под кожей лопаются сетки сосудов. кровоизлияние в мозг. желание позволить расцарапать себе спину. желание спрятать одиночество во что-то, близкое к маяковскому. приду в четыре — сказано кем-то. восемь. девять. десять. серёжа чувствует в поцелуе яд и убирает чужую ладонь с шеи. — у нас все хорошо? — ваня приваливается к подоконнику и смахивает короткую чёлку. — я просто устал. «от с/т-ебя». — иди сюда? серёжа засыпает в его объятьях. закрыв глаза, кажется, что уже не тошнит. если ты закрываешь глаза, грязь можно не видеть. может только почувствовать. ваня с утра молчит, гладит по волосам и предлагает не ехать на пары, чтобы посидеть вместе. серёжа качает головой — учиться важно. и не хочется находиться вот с ним. печень у горла в желании выплюнуть органы вместе с литрами крови на холодную плитку туалета. это лишь депрессивный эпизод. это проходит быстрее, чем кажется. просто отдать пару суток из жизни, чтобы воскреснуть. чтобы снова считать губами переплетения вен с синяками, просить отсосать и, закрывая глаза, — забывать. снимать с подушки русые волосы. думать, что так и должно быть. поддаваться на графоманию жизни. уже не болеть. ваня будит, чтобы закрыть за ним дверь. серёжа ныряет в объятья в коридоре, чувствует в волосах пальцы и улыбается. ничего не было. два года. патрики и миндальный латте. — я люблю тебя, — в полусне кажется, что это возможно. — я тебя тоже, даш. — что? и мир неожиданно рухнул. после ржи всегда пропасть. да и это не рожь. ее скосили два года назад. ваня стоит в коридоре, скрестив руки на груди, и серёже хочется провалиться под землю. — что ты сейчас сказал? — по буквам, выверенно четко, грязным железом под рёбра. серёжа улыбается. — извини. два года назад этого не было. как и не было смысла этого отрицать. серёжу тошнит, и все ещё от «с/т-ебя». он не в белой футболке, у него губы всегда кровят вместо гигиенички, у него обстрижены волосы. это просто жуткая грязь. и серёжа чувствует это кожей. — охуительно. ваня хлопает дверью быстрее всех оправданий. наверное, ваня не поедет на пары, не вернётся к себе домой, чтобы запустить стрим, но вернётся сюда, чтобы выслушать три оправдания. «извини» «я тебя не люблю» «я так не хотел». и — «я так хочу». серёжа открывает страницу сорок восемь в книжке буковски. два года назад все хорошо. «хз че за книжка, мне посоветовали, но надеюсь ты дочитаешь хотя бы до этого места. люблю тебя!» это не ваня. ваня про сублимацию. буковски — про «я все ещё тебя». серёжа смотрит на буквы простым карандашом. буквы наконец складываются. буквами снизу все так же написано «даша». и, чуть ниже с сердечком — «твоя».