Нести крест

Каждый человек, так или иначе, несёт свой крест. Вне зависимости от того, хочет он этого или нет, легко ли ему даются жизненные испытания, свою ношу он должен нести с достоинством. Так говорила Акане, орудуя на кухне. Нож в ее руке моментами угрожающе поблескивал, но она не сдирала шкуру ни с кого, кроме картошки. Пытливый ум Сейшу требовал незамедлительных ответов на вечные вопросы мироздания. Когда ему стукнуло шестнадцать, он неожиданно стал интересоваться философией. Не иначе, как с повадки Хаджиме-куна — думала Акане и не ошиблась. Ей нравилось, что дружба мальчишек приносила плодородные плоды для них обоих. Они — взаимодополняющие элементы. Найти такого друга — редкость. Разговор с кипением воды в кастрюле набирал серьезные обороты: Сейшу был в корне не согласен с позицией сестры и готовился высказать убедительные аргументы в свою пользу, но на кухню вошёл Коконой, и они, задыхаясь от терзаемых чувств, едва ли не в унисон воскликнули: — Как думаешь: на каком человеке следует ставить крест? — Вы о чем вообще? — он недоуменно оглядел взвинченную парочку. В пылу спора их лица разрумянились, и они как никогда раньше походили на близнецов. — Да о том, что… Сестра утверждает, что крест нельзя ставить ни на ком, кроме людей, которые впали в уныние и сдались. Хаджиме внимательно выслушал его, сел за стол под напряжённо-выжидательное молчание и, скрестив руки в замок перед собой, сухо вынес вердикт: — Ну и в чем, по-твоему, Акане-сан не права? Акане победоносно улыбнулась и, не подумав, потянулась голой рукой к кастрюле. Коко был быстрее — он успел остановить ее до того, как она получила ожог. Она растерянно поморгала, и, проталкивая слова в глотке, выдавила из себя поспешную благодарность. Иногда — когда Хаджиме предотвращал ее падение в лужу или убирал ресницу с щеки — Акане чувствовала себя так, словно она — нашкодивший котенок, которого застал хозяин за порчей имущества. Это так… неправильно! Она ведь взрослая. Такие ситуации должны быть всецело под ее контролем. Если она смущается малолетку, не значит ли это, что она — развратительница? О боже, это ужасно! Недопустимо. Ей хотелось спрятаться в ладонях как в пещере, но это было невозможно. Пристальная пара глаз, буравящих ее, требовала незамедлительного ответа. — Я думаю, даже убийца не заслуживает всеобщего презрения. Я имею в виду, не во всех случаях. Убийцы душевнобольные. Разве их можно ставить в один рядом со здоровыми людьми? Мы не можем знать всей правды, но решаем, стоит ли ставить на человеке крест, словно это в нашей власти. Есть в этом что-то высокомерное. Даже снисходительное. Мы не судьи. Хаджиме кивнул Сейшу: — И что тебя так взбесило в этом мнении? — Все, — бескомпромиссно заявил Сейшу. — Начиная от оправдания маньяков до лицемерия, лишённого логики. Сейшу принялся перечислять факты, но Акане, бросив картошку в воду, успокоилась, ведь с ней был Хаджиме. Он незаметно погладил ее запястье — и она ощутила такую теплую поддержку в этом жесте, что немедля зацепилась за ощущение этого трепетного умиротворения, не желая отпускать. Сейшу продолжал спорить с самим собой, вырывая фразы из контекста, но Акане позволяла ему это в силу его молодости. Он ведь и не подозревает пока, что их с Хаджиме точки зрения также конфликтовали между собой, но они пришли к компромиссу. Сейшу слишком вспыльчив и горяч; соглашение для него приравнивается к поражению в дебатах. Всё-таки философия — это не вопрос правды и неправды. Люди всегда объединялись в сообщества похожих на себя людей, и в своем маленьком комфортном мирке они были единственным голосом разума на всем белом свете. Когда Сейшу закончил, она поставила перед ним готовое блюдо. Его вдруг кольнула совесть — и он с долей вины прошептал: — Прости, я слишком увлекся… — Ничего. Главное, что высказался. Акане потрепала его по макушке и, зевнув, прошла в свою комнату. Честно говоря, у нее разболелась голова. Коко и Сейшу продолжали вполголоса переговариваться о чем-то после ее ухода. Она слушала их с нежностью. Умные дети. Ее дети.