Сын

      Старость медленно находит каждого. Усохшая кожа, хрупкие кости и умирающий мозг. Таким сейчас и выглядел мой отец. Пророки в белых халатах предрекли ему меньше года, спихнув заботу о нём на единственного сына. Пришлось учиться ставить капельницы и подтирать зад. С каждым разом замечаю всё больше странностей в его взгляде и поведении. Ему неловко, что за ним ухаживает его сын..?       Горсть таблеток отправляется прямиком в пожилую глотку. Кажется, ему легче после их приёма. Но таблетки лишь отсрочат неизбежное. Не хочу показаться неблагодарным сыном, но такая жизнь родителя — мучение для всех близких.       Неспособный говорить, самостоятельно двигаться. Его пустой взгляд на протяжении дня втыкает в потолок, будто стремясь скорее увидеть небеса. Ночные процедуры, прогулка днём, приём пищи, приём лекарств, редкие отрыгивания и куча дерьма в постели — вот, из чего состоит теперь наша жизнь изо дня в день.       Разминаю каждую часть его тела, массирую сухие тонкие руки, а сам смотрю на реакцию отца. Он вообще понимает, что я делаю? Самое приятное в избавлениях от пролежней — это массаж живота, когда пресный завтрак непременно сопровождается выходом газов, порой невыносимых и в объёмных количествах. Хочу ли я встретить свою старость также..?       Очередная смена белья, стирка, уборка, проветривание квартиры. Моих сил и нервов едва хватает. Насколько же это тяжёлый труд. Никогда не мог подумать, что принести стакан воды в старости подразумевает такое.       Периодически отца настигают болезненные припадки. Тут я вспоминаю, что его тело когда-то было в состоянии двигаться. Конвульсии, тремор и полный рот выделенной жидкости. Спасибо Сертюрнеру за морфин.       Сегодняшняя ночь не на шутку заставила меня побеспокоиться. Искупав отца и уложив в постель, я и сам обессиленный отправился в кровать. Одиннадцать часов — время, когда люди весело проводят вечера, отдыхают после работы, гуляют с близкими, влюбляются. Мои одиннадцать часов — это мёртвый сон. Медленно умирающий отец забирал жизнь у своего сына. Опять жалуюсь..? Детям же нельзя.       Когда я закрыл глаза и расслабился, мой разум начал медленно засыпать. Но спустя пару минут я ощутил то, что психотерапевты называют персекуторным бредом. В комнате было пусто. Только нагнетающая тьма. Рукой я схватился за телефон, уже готовый включить фонарик. Меня остановило чьё-то тяжёлое дыхание. Кто-то стоял рядом, очень близко, глотая из последних сил воздух. Было жутко. Проезжающая машина светом фар осветила окна, но сквозь опущенные жалюзи свет почти не проникал. Разглядел лишь знакомую скрюченную тень. Возле моей кровати стоял отец. СТОЯЛ. Сгорбленная спина, силуэт его лица... Что, чёрт возьми, такое? Наконец, я включил фонарь. Его дряхлое тело нелепыми прыжками направилось к выходу из спальни. За пару мгновений он исчез, оставив после себя лишь знакомую вонь умирающего старца.       Мне привиделось? Отец прикован к коляске уже как пять лет. Медленно иду за ним. Абсолютная тишина и пустая кухня. Отец мирно спит в кровати, укрытый по шею, сопя и не реагируя ни на что. Привиделось..?       Не обнаружив и намёка на его внезапное выздоровление, я вернулся в кровать. Сознание быстро отключилось, и я заснул. Однако беспокойные сны преследовали меня всю ночь.       Апраксия вперемешку с агнозией. Жалко видеть его пустой взгляд, не сохранивший в себе и капли разума. Ты вызываешь жалость и отвращение. Кулак невольно сжался. Мне хотелось ударить его, но тут лицо старика поморщилось, и его взгляд устремился прямо на меня. В глубине его зрачков мне всё ещё хотелось отыскать отца: не этого беспомощного старца, а того молодого и полного сил мужчину, что был вечным примером для меня во всём.       Сухие губы приоткрылись. Кончик морщинистого белого языка выполз из преддверия рта. Неужели он что-то скажет? Назовёт имя сына? Нет, только медленно капающая слюна, на только что сменённое белье.       Вот бы ты уже не проснулся.       Уложил его пораньше, чтоб больше времени выделить на себя и отдохнуть. Заслуженный перерыв.       Включаю кран в душе, и тёплые пары наполняют ванную комнату. Горячий душ всегда расслабляет, помогает избавиться от дневного стресса и смыть старческий запах мочи. Смывая остатки геля с тела, боковым зрением замечаю чьё-то присутствие. Прозрачная штора закрывала обзор. Выключив напор воды, я одёрнул шторку и вновь увидел стоящего без чьей-либо помощи отца. Он стоял абсолютно голый, пялясь на меня посередине комнаты. На его лице застыла улыбка. Сначала я не понял в чём дело, но стоило горячему пару развеяться, как передо мной предстала самая мерзкая из всех возможных выходок старика. Его левая рука держалась за пенис, морщинистые глаза продолжали смотреть на меня, а кисть дёргала вялый мужской половой орган. Я вылез из ванны, прикрывшись полотенцем. Что ещё за новые симптомы? Это нормально для восьмидесятилетнего старика с букетом заболеваний ЦНС и периферических органов? Стоило мне подойти к нему вплотную, как старик зарыдал. Ноги подкосились и он упал, как груда тленных костей, распластавшись по кафелю. Вновь гнев сменился жалостью.       Завтра же отведу его к врачу.       Установка скрытых камер наблюдения больше не позволит ему водить меня за нос. Первая ночь наблюдений за стариком показала мне, что отец вовсе не инвалид-колясочник. В три ночи он скинул с себя одеяло, встал на обе ноги и принялся скакать по комнате, размахивая обеими руками, отталкиваясь ногами от пола. Его танец приобретал всё более ужасающий вид. Словно безумец, он двигался в дикой пляске в кромешной тьме, умудрившись ничего не задеть. Казалось, ни сердце, ни лёгкие не беспокоили его. Как только я собрался идти в его комнату, чтоб окончательно убедиться воочию, танец безумного старца оборвался. Отец несколько минут стоял и просто смотрел перед собой. После он скинул с себя всю одежду, сел на пол и начал испражняться, разбрасывая всюду своё дерьмо. Более не в силах выносить происходящее, я влетел в его комнату и тут же включил свет. Старик лежал в кровати, укрытый и спящий. Не уж-то я спятил?! Вернувшись в комнату, где я наблюдал за камерами, меня постигло очередное безумное открытие: вся моя комната была изгажена. Коричневые следы на обоях, в кровати, даже под подушкой. Стоял ужасный смрад. Не понимая, что происходит мне захотелось выйти в коридор и отдышаться.

***

      Следующий день мне пришлось потратить на уборку комнаты, хотя по-хорошему её следовало бы уже сжечь. Закончив клининговую операцию, я решил пересмотреть вчерашнюю запись с камер, но какого-то чёрта она оказалась стерта с компьютера. От всего происходящего начинает плавиться чердак. Дождавшись очередной ночи, я вновь сел за монитор, убедившись, что запись включена.       Старик мирно лежал в постели полночи. Мои глаза слипались, а мозг уже ничего не соображал от усталости. Сквозь пелену сна мои глаза, наконец, обнаружили, что что-то начинает происходить. Морщинистая рука вылезла из-под одеяла. Отец нащупывал ручку тумбы, что стояла возле его кровати. Открыв её, он вытащил оттуда шприц, предназначенный для инъекций, но тут же выбросил его. Затем, покопавшись в ящике, он вытащил упаковку с иглами. Меня охватила паника. Совершенно не зная, что делать, я остался следить за камерами и позволил отцу продолжить свои действия. Благодаря возможностям современных камер в полной темноте можно увидеть практически всё, что происходит. Но у старика с минусовым зрением таких возможностей нет. Он будто при дневном свете открыл упаковку и вынул иглу. После чего он поднёс её к своему лицу и воткнул в глаз. Не издав и звука, не шевелясь, он потянулся своими пальцами за следующей.       Вбежав к отцу, я схватил его за руки, отобрав упаковку с иглами. Оба глаза отца уже были истыканы ими. Из багровых орбит ручейками выплёскивалась алая кровь. Несколько игл торчали прямо из зрачка. Меня стошнило на живот отца. Закрыв рот руками, я свалился на пол, прижал колени к груди и потерял сознание.

***

      Следующим утром я очнулся на полу. Старик всё также лежал. Его пустые карие глаза по обыкновению направляли такой же пустой взор в белый потолок. Никаких игл. Никаких кровавых ручьев. Уже вспоминая номера знакомых психиатров, я всё же заметил интересную деталь, что смогла отринуть мысль о моём скоротечном схождении с катушек. Его постельное белье сохранило засохшие остатки моей вчерашней блевотины прямо на том же самом месте у живота. Значит, это всё происходит на самом деле?!       Вы когда-нибудь ощущали порыв нежных чувств к своим родителям? Несмотря на всю боль и ненависть, что они могли вам причинить, вы просто забываете об этом, поддаётесь детскому страху остаться без тепла и любви родителей. Сегодня я испытал такое. Протерев его тело чистыми полотенцами, мне вдруг захотелось лечь рядом с отцом и обнять его. Он всё также лежал, холодный и немой. Прислонившись к его лысой голове, меня вновь окутали воспоминания. Почему мы не ценим те жизненные моменты, когда самые дорогие люди находятся с нами рядом, в настроении и здравии? Наверное, потому что дети — будущие взрослые, перестают ощущать ту привязанность и обязанность им всем за каждую вложенную в них каплю терпения, воспитания. Черствеем, мы уже не хотим быть зависимыми, ощущать нужду и слабость — отсюда и всё желание парней поскорее съехать из отчего дома и желание девушек поскорее обзавестись собственной семьей.       Обняв его, мне вновь вспомнились его заботливые руки. Прикрыв глаза, я будто вновь окунулся в картину детства, где отец катал меня на руках, имитируя "самолётик", как он часто меня обнимал, как купал меня в ванне совсем голого. Я никогда не любил, если меня купала мама, не знаю почему. Стоило мне увидеть её в ванной, меня окутывал страх смущения и комната наполнялась диким криком. Но отца я не боялся. Я ему доверял и совсем не испытывал к нему стеснения. Он располагал к себе всех, воссоздавая комфорт вокруг себя, притягивая людей, располагая их к теплой беседе.       Открыв свои глаза, воспоминания развеялись. На смену приятным видениям пришло непонятное напряжение, будто что-то всё это время крепко держит меня и не за совсем подходящее место. Рука отца была под одеялом, просунутая в мои штаны и крепко сжавшаяся за мой член. Отпихнуть его не получилось, его хватка будто окаменевшая держала мое хозяйство, не отпуская. Стоило мне ударить или попытаться вырвать его руку, как действия сопровождались спазматической болью. В какое-то мгновение он чуть не вырвал его... Набравшись, наконец, сил и терпения, мне удалось разжать его сухие пальцы. Упав с кровати, я схватился за пенис. Он сжимал его так, что перекрыл к органу кровообращение. На какое-то время я даже перестал его чувствовать. Остаётся только надеяться, что больные наклонности моего отца — лишь непроизвольные импульсы его конечностей. У пожилых такое часто бывает. Особенно у тех, что теряют мозговую активность. Боль ощущалась весь день. Весь день я больше не подходил к отцу, чтоб случайно не увеличить ему дозу морфия. Остаток дня я его даже не кормил. Чтобы вы сделали на моём месте? Такое нельзя просто сглотнуть, даже понимая, с каким больным человеком это происходит.       Ситуация с каждым днём усугубляется. Надеяться, что болезнь вдруг отступит и всё будто бы исчезнет из памяти и из реальности, не приходится. Но, по крайней мере, я перестал замечать, как отец встаёт по ночам и размазывает дерьмо по стенам, что даёт мне возможность чуть спокойнее спать по ночам.

***

      Сегодня ко мне явилась полиция. Интересно, какого чёрта им надо. Они предъявили удостоверения и сказали, что поступил вызов из соседней квартиры. Пришлось впустить. Я сидел на кухне и отвечал на дурацкие вопросы офицера, пока остальные копы шныряли по квартире и в комнате отца. На мои требования уйти офицер отвечал отрицательно, будто не понимая, в каких условиях мы сейчас находимся. Состояние отца не стабильно. Он умирает, но я сделаю всё, чтобы на последнем своём вздохе, прежде чем уйти в мир иной, он не проклял своего сына, а наоборот: поблагодарил бы меня за все старания, за все муки. Пусть я не услышу и не пойму, но буду думать, что он ушёл, оставшись гордым своим сыном, я смогу испытывать внутри себя моральное удовлетворение.       Больше всего меня выбесили вопросы: "Бьёте ли вы своего отца?", "Возникало ли у вас желание прикасаться к нему?". У офицера явно проблемы с пониманием своей работы. Но я терпеливо отвечал, ожидая, когда этот цирк окончится. Вот они уже осматривают мой ПК. На вопрос, зачем мне нужны камеры, я ответил, что тяжело больной отец нуждается в постоянном присмотре. Мне не раз приходилось подходить ночью к монитору, чтобы убедиться в покое моего папы. После вопроса о моих сексуальных наклонностях к лицам пожилого возраста, я окончательно потерял терпение и попросил офицера соблюдать моральные границы своего профессионального, а точнее сказать, непрофессионального поведения. Однако он заявил, что у него есть основания задавать такие вопросы. Тогда я наконец спросил, какова вообще цель их визита и в чём заключалась жалоба соседей. За неприятные запахи и громкий пердёж обычно не вызывают копов. Офицер заявил, что соседи нередко слышат шум, исходящий из моей квартиры. Шум, похожий на громкие удары, избиения, а также стоны и непотребные крики. Все обвинения я назвал абсурдными и послал соседей к чёрту. Людям никогда не живётся спокойно своей жизнью. Им всегда нужно найти повод поглумиться над и так несчастными людьми. Офицер в ответ высказал, что обвинения вовсе не безосновательны и что я хотя бы мог попытаться спрятать столь очевидные улики. Что за чушь он несёт?!       Меня провели в спальню к отцу, где он лежал совсем голый в окружении полицейских. Офицер подошёл к кровати и начал демонстративно указывать на синяки, шрамы и побои на теле отца. Данный вздор я легко опроверг: людям со столь тяжёлым диагнозом свойственно падать и ударяться по неосторожности, особенно учитывая всю серьёзность диагноза. Офицер продолжил обвинять меня, указывая на множественные порезы возле глаз и шеи. Тут я подошёл ближе, и меня ошарашило. Никаких порезов ещё вчера у него не было. Теперь же видны отчётливо глубокие надрезы с засохшими кровоподтёками между морщинами. Шокированный, я молча стоял. Офицер попросил помощников перевернуть тело отца на живот, а после спросил меня, откуда взялись и эти шрамы на спине. Вся спина была жестоко исполосована до глубоких рубцов, из достаточно широких и глубоких шрамов отчётливо виднелись куски человеческого мяса, плоть разорвана от хлёстких ударов. Оглянувшись, я заметил, что один полицейский стоит рядом со мной, держась за кобуру, а другой закрыл собой выход из комнаты. Холодный пот прошиб моё тело. Офицер надел перчатку и начал будто бы осматривать тело старика. Он просунул пальцы в его задний проход и изъял оттуда анальную пробку, упаковав её в файл. Добил меня он словами о том, что обнаружили на моём компьютере множество порнографических записей с участием меня и моего отца. Там отчётливо запечатлено, как я будто бы насилую каждую ночь своего больного старика. Спятившие психи.       Меня провели в комнату и показали запись. На ней был действительно я и он. Недвижимый отец и я, имеющий его в извращённых позах, дающий сосать мой член. Ноги у меня подкосились. Один из полицейских удержал меня, крепко вцепившись в руку так, что уже не освободиться. Запись продолжалась. Мой шок от увиденного одновременно перебивался стыдом и злостью. Это не мог быть я...       Видно, как я засунул трусы в рот отца, при этом опускаясь к его ногам и беря в рот его... Ужас... Перемотав запись, мне также показали и иные извращения. Хуже всего было видеть то, чего на самом деле я никогда в жизни совершить не мог. На меня нацепили наручники. Множество ножей, игл и шприцов изъяли в качестве доказательства моих насильственных действий над пожилым человеком. Меня уводят из квартиры. В последний раз я взглянул в комнату отца, где его уже окружали врачи. Изувеченный, протыканный острыми предметами, в кровавых пятнах, он сидел на коляске, смотря на меня. В суматохе всего я прочитал в его взгляде очень многое.       Неужели я мог...?       Заключительным обвинением в суде было хранение и употребление тяжёлых наркотиков. Последняя дорога, что уведёт меня в скипидарный рай. Слёзы застилают глаза, руки и надутые вены. Боль и раскаяние уже ничего не вернут, не изменят. Ты заслуживал лучшего сына. И что смешно, я всегда считал себя таким.       Тёплые пары наполняют пазухи, а впереди стоит отец, протягивающий мне руку. Он заберёт меня домой.