О доверии и открытиях

      Немного шершавые пальцы осторожно скользят по щеке, и даже через плотную ткань ощущается их тепло.         — Кэйа. Пожалуйста. Можно мне посмотреть?        Кэйа улыбается, привычно, но в этот раз немного нервно. Пытается отшутиться:         — Да там и смотреть не на что. Ничего особенного. Вообще-то у меня есть и куда более привлекательные части тела. Хочешь, покажу?         — Раз ничего особенного, хочу именно это. Ну, что же ты боишься?        Дилюк использует запрещённый приём — пытается развести на слабо. Вот ещё! Не то чтобы он ему не доверял, но… может быть и боится. Увидеть отвращение в любимых глазах, услышать что-то вроде: «Закрой его повязкой и больше никогда не вздумай её снимать». Кэйа и сам уже давно привык к такой неотъемлемой детали своего гардероба, как повязка, так почему Дилюку именно сейчас взбрело в голову допытываться посмотреть на это…         — Сплошное уродство, — он быстро отвечает и отводит взгляд.        Дилюк вздрагивает, услышав подобное. На его памяти Кэйа всегда считал себя исключительным красавцем и, честно говоря, с ним сложно было не согласиться. И хоть он и был всегда раскрепощённым, порой даже чересчур болтливым, не пропадало впечатление, что это всё лишь верхушка айсберга, скрывающего что-то более глубокое. И с некоторых пор Дилюку всё больше хочется открыть, разгадать эту непостижимую загадку, показать, что ему можно доверять. Но не против его воли, только не так.         — Что бы там ни было, это не уродство. Ладно, если так не хочешь…         — Пф, ну, смотри!        Кэйа сдвигает повязку наверх. Он ведь уже, можно сказать, победил, они могли бы закрыть эту тему и пойти тренироваться или помочь работникам собирать виноград, а возможно даже целоваться в каком-нибудь укромном уголке, неужели его так просто вывести на слабо? Или всё-таки хочется разделить эту маленькую тайну с ещё хотя бы одним человеком? Кэйа смотрит в ответ очень внимательно, выискивая ту долю секунды, в которую мелькнёт неприятие, отвращение, чтобы улыбнуться после, снова прикрыть глаз и сделать для себя выводы, что больше никогда в жизни её не снимет. Но в глазах напротив, как назло, такого и в помине нет, только нежность, кажется, становится ещё сильнее.         — Красивый, — произносит Дилюк и возвращает пальцы на щёку, ведёт ими выше и мягко оглаживает под бровью.        Дилюк приближается, так, что на секунду Кэйе удаётся заглянуть глубоко внутрь его подобных неудержимому пламени красных глаз, и оставляет несколько невесомых поцелуев где-то между виском и верхом щеки, а после, обхватив руками за шею, сжимает в объятиях. Сомкнув в ответ руки на чужих лопатках и уткнувшись в ярко-рыжие пряди, Кэйа наконец замечает, как всё это время был напряжён, потому что теперь всё это напряжение разом спало. Закрывает глаза, ни один из которых не скован запутавшейся теперь где-то в волосах повязкой, и вдыхает свежий запах накрахмаленной рубашки и винограда. Так хорошо.

***

       — Кэйа, не глупи, — прохладная кожа перчатки касается тонкой полоски ткани, и Дилюк при желании может в любой момент просто сдёрнуть её, но пока этого не делает.        Кэйа тоже может в любой момент отстраниться, отойти или вовсе закончить разговор и покинуть помещение, но продолжает стоять на месте, позволяя другому человеку находиться так близко в личном пространстве и дотрагиваться до себя. Он сам не знает, почему, но откуда-то твёрдо уверен, что Дилюк не предпримет ни одно действие в отношении него против его воли. Но так просто сдаваться этот упрямец не собирается.         — У тебя кровь, — Дилюк стирает пальцем маленький развод, след которого даже не виден на алой внутренней стороне перчаток.         — Царапина. Всего лишь мазнула шальная стрела хиличурла, схожу к Барбаре и буду как новенький.         — Ты ведь не покажешь Барбаре это место.        Дилюк произносит это с абсолютной уверенностью, и он прав. Откровенно говоря, Кэйа уже был у Барбары, ранили его немного серьёзнее, а следы крови вокруг повязки он тщательно подтёр, чтобы избежать излишнее внимание заботливой сестры собора. Однако теперь он определённо чувствует себя прекрасно, и эта жалкая царапина хуже, чем есть, точно уже не сделает.         — А ты зачем так рвёшься на него посмотреть? — Кэйа бросает немного резко. — Ты ведь всё уже видел. Что за внезапная забота, братец?        Он использует такое слово специально, испытывая непреодолимое желание уколоть.         — Вот именно, я всё уже видел, — всё-таки поддавшись на провокацию, Дилюк добавляет: — Не зови меня братом.        В этот раз Кэйа не собирается так просто сдаваться. Но против него снова используют запрещенный прием. Надменный взгляд Дилюка смягчается, а голос становится теплым и ласковым, совсем как тот, который он часто слышал когда-то.       — Всё еще считаешь это уродством?       Кэйа помнит тот раз, когда перешагнул через себя и позволил увидеть это человеку, которому больше всего доверял. И он действительно благодарен, по сей день, за то, что его приняли. Но разве они оба не изменились с тех пор? Неужели Дилюку сейчас не все равно на него настолько, что он станет настаивать на больной теме, о которой прекрасно знает, настолько, что сам подходит и протягивает руку к его лицу? Если именно это его обезоруживает, Кэйа бы пользовался таким приемом почаще.       — Да.       Если бы спрашивал кто-то другой, он бы точно нашел способ выкрутиться и отшутиться. «Все с ним в порядке, — отвечает он обычно, — это самая обыкновенная часть тела. Хочу — и закрываю», — и переводит тему. А в особо тяжелых случаях смотрит так, что у любопытствующего пропадает всякое желание развивать этот разговор. Но в том-то и проблема, что это — Дилюк, и он хорошо знает, насколько это для него важно. А еще он упрямей дикого кабана, не раздумывая толкающегося напролом.       — Такой глупый, — он всё ещё говорит этим мягким, ласкающим голосом, совсем без злости, и отстраняет руку, чтобы стянуть перчатки.       Кэйа чувствует тепло на щеке и неосознанно льнёт к ладони. Пальцы Дилюка легли на повязку, обхватив её сбоку, и одного легкого движения хватит, чтобы её стянуть. Замерев, он смотрит выжидающе, с немым вопросом в глазах, но что-то подсказывает, что его не планируют сейчас так просто отпустить. Что ж, так и быть, сегодня он готов сдаться на милость полуночного героя, в конце концов, несколько минут тепла от этого человека того стоят. Он так любит это тепло, что готов на многое пойти, чтобы его получить.       Кэйа медленно кивает, и Дилюк в тот же момент тянет вверх плотную черную ткань и внимательно смотрит на рану. Он облегченно вздыхает: Кэйа говорил правду — это всего лишь росчерк неглубокой царапины под нижним веком, стрела, должно быть, пролетела по касательной. Но кто знает, что там под этим куском ткани, он должен был проверить… Ладно, возможно, он действительно слишком сильно волновался, и для рыцаря ордена, постоянно участвующего в сражениях, такие раны сущий пустяк, но видеть Кэйю в крови…       Дилюк отходит к аптечке на экстренный случай и достает необходимые медикаменты, быстро обрабатывает рану, слушая недовольное шипение. Получается не слишком умело, но лучше так, чем совсем никак.       — Ну вот и все, а капризов было.       — Теперь убедился, что там ничего особенного?       — Раны нужно лечить, — Дилюк совсем не собирается признавать свое беспокойство. — Заработал бы заражение, и бедной Барбаре пришлось бы с тобой возиться неизвестно сколько, а заодно и Джинн добавилось забот из-за твоего отсутствия.       Кэйа мог бы привычно поддержать перепалку и ответить что-то вроде: «С каких пор тебя волнуют заботы рыцарей?», но вместо этого он берет освободившуюся руку Дилюка и притягивает обратно к своей щеке.       — Ты такой теплый. Дай мне ещё немного этого… — и лёгкий поцелуй у запястья.       Немного лукавый прищур и улыбка — улыбку часто можно увидеть на устах капитана кавалерии, однако в большинстве случаев от нее сквозит либо скучающим равнодушием, либо, что куда хуже, неизвестной опасностью, но конкретно за этой не кроется ничего подобного, всего лишь растянутые уголки губ, и именно они делают Кэйю еще более красивым. И не закрытое ничем, кроме обрамляющих темных прядей челки, лицо, то, что видел только он. Когда-то Дилюк хотел открыть Кэйю, но теперь такое ощущение, что открывают его самого, не прилагая никаких особых усилий, разрушают всю строгость и ледяные барьеры неприступности, которые он вокруг себя возвел, достают оттуда горячее оказывается сердце юноши, влюбленного и полного стремлений.       Дилюк позволяет прижаться снова к своей ладони, обводя кончиками пальцев контур скулы и заправляя несколько волосков за ухо, чуть наклоняя голову, аккуратно целует по очереди прикрывшиеся в ожидании веки и, спускаясь по щеке, переходит к губам.       Кэйа тоже умеет открывать его разными способами, может быть, о части он даже не догадывается. Но даже если Дилюк не говорит об этом вслух и старается не думать, ему нравится оставленная порой под бокалом на барной стойке светяшка или то, как поддерживая разговор с дюжиной знакомых пьяниц за раз, Кэйа целый вечер почти неотрывно смотрит в его сторону. Нравится, что посреди ночи могут постучать в двери винокурни, потому что «миссия задержалась, да и дождь сейчас», и не нужно быть архонтом, чтобы знать, чем это все закончится. И конечно Дилюку нравится обнаженный, стройный и прекрасно возбужденный Кэйа. С этой своей нагловатой улыбкой, который держит под коленями и входит так глубоко, что дух захватывает, а потом склоняется и целует, чтобы проглотить его стон на самом пике. Или то, как он сидит сверху, изогнувшись красивой дугой, двигаясь равномерно и до мучительного медленно, и можно вжать пальцы в крепкие стройные бедра, оставляя едва различимые на смуглой коже следы, по которым можно пройти позже, словно исследователь, и пересчитать языком. Но это позже, а в этот момент лучше вскинуть таз, толкнувшись правильно, и смотреть, как Кэйа закусывает губы и словно оттаявшее горное озеро подергивается поволокой вожделение голубой глаз.       Кэйа определенно знает, как лучше открывать Дилюка, иначе почему все эти мысли приходят в голову, принося с собой непрошеный румянец на бледных скулах, стоит только целовать и ловить на себе открытый взгляд.       А может быть, Дилюк тоже знает. Потому что в какой-то момент Кэйа замечает, что кое о чем успел забыть. Это зрелище всегда казалось слишком ужасным, с самого детства он даже не смотрел на себя в зеркало, когда оставался без повязки. Какая ирония получается — Дилюк видел его таким чаще, чем он сам.       Кэйа даже подумать не мог, заходя после столь тяжёлого дня пропустить стаканчик в таверне, что получит сегодня такую порцию тепла. Что ж, от жизни стоит брать все, что она дает, и он, с готовностью отвечая на поцелуй, пропускает руки под сюртук и лаской проходится по облаченному в тонкую рубашку телу.       Зарываясь в волосы, Дилюк снимает повязку совсем, чтобы её незаметно не натянули обратно. Всё-таки так Кэйа действительно невероятно красив.