Дышать(снова)

Клод опешил. Он не думал, что спустя столько лет снова увидит его. Брата, которого проткнул мечом насквозь, смотрел в его глаза со слезами на своих щеках и держал в своих руках его хладеющее тело. Анастасиуса, которого в глубине сознания желал снова. Нет, уже в другом смысле, нежели в юности. Как бы это ни было странно, он просто хотел ему счастья. Может, их чувства и не были ошибкой, однако они изранили обоих слишком сильно. Они резали их души по кусочкам, уничтожали всё, что было внутри своей противоречивостью, убивали разум и не давали дышать полной грудью, отягощая каждое мгновение своим приторным ядом. Теперь же у Клода была замечательная дочь, что так была похожа на свою покойную мать. Атанасия. Она была лучом золотистого солнца во тьме его страданий и одиночества. Эта девочка, которая уже постепенно становилась девушкой, была действительно подобна солнцу, даря свой свет. Она одна из тех немногих, кто не оставил, не бросил, не возненавидел, и смог полюбить. Он стыдился того, как к ней относился. Он был отвратительным отцом, которого Атанасия не заслуживала. Однако та всё равно не отвернулась и осталась, даже осмелившись взять на себя управление государством, пока он был почти при смерти. И в какой-то момент ему почудилось, что он просто не достоин такого надёжного и хорошего рядом с собой. И всем этим была его дочь, которой было всего пятнадцать. Он в свои пятнадцать не мог похвастаться таким списком достижений. Он в свои пятнадцать сгорал от ненависти к себе и к чувствам, что пожирали изнутри. Сердце при виде Анастасиуса в то время заходилось бешеным стуком, а голова порой кружилась от волнения и страха. Клод был, в отличии от брата, никому не нужным ребёнком, словно даже и не был человеком. Даже его значит «сломанный». Это ли не показывает отношение семьи к нему? Он и не желал больше любви отца или кого-либо ещё, вот только… Только Клод сам себе боялся признаться, что брата он любил больше, чем положено. Больше, чем дозволяли нормы морали, общества, религии и всего-всего. Он ненавидел это в себе. Анастасиусу же было и больно, и приятно за этим наблюдать: резкие смены настроения брата, краснеющие щёки, еле заметно трясущиеся руки, бегающий взгляд. И причиной этому был он. И однажды старший просто не выдержал и схватил брата за руку, затаскивая его, совершенно опешившего и поражённого, в тёмный пыльный коридор, в котором едва горели три свечки. Клод на всю жизнь запомнил этот момент. В те секунды губы брата были сухими, а сам он целовал с каким-то страхом, что ещё сильнее поразило Клода. Откуда в его брате место подобным чувствам? Видимо, тот тоже является уязвимым человеком, пальцы которого тоже могут дрожать от волнения. Тогда он доверчиво положил руки на плечи Анастасиуса и притянул ближе к себе, а после зарылся правой рукой в его светлые волосы. Клод поднял голову, отмахнувшись от воспоминаний, и посмотрел на дочь, что с упоением поедала торт и запивала его чаем, чуть ли не урча от удовольствия. Всё-таки она ещё совсем маленькая, хоть и берёт на себя такой груз ответсвенности, который под силу далеко не каждому. Она выросла замечательной девушкой, даже не смотря на то, каким был он, её глупый отец. Атанасия вырастает красавицей, руку которой будут просить многие юноши, которым Клод и шанса не даст. Хоть этот колдун и не очень ему нравится, он, всё же подобающе относится к его дочери и рядом с ней уже немало лет. И этот Лукас, в отличие от него, помогал ей в тех ситуациях когда он сам должен был оказаться рядом и подставить своё плечо. — Пап, что-то не так? — спросила Атанасия, отложив в сторону чашку и десерт с ложкой в нём. — Нет, всё в порядке, — ответил мужчина, подперев кулаком подборок, — Ты уже выросла, не думал, что это произойдёт так быстро. — Пап, мне всего пятнадцать, я ещё очень долго пробуду с тобой, — улыбнулась девушка и чуть склонила голову. В глазах Клода Атанасия была похожа на свою мать, Диану. Он не понимал, любил ли он её или просто пытался найти замену брату. Не смотря на это, Диана стала ему очень дорога и он бережно хранил в своей памяти счастливые моменты с ней. И он рад, по итогу Диана родила такую чудесную дочь, как Атанасия. Ей, на удивление, удалось взять всё лучшее от своей матери и то немногое хорошее от него, что всё же ему удалось сохранить в себе. — Когда-нибудь ты станешь великой императрицей, — тихо сказал Клод спустя несколько минут, пристально смотря на дочь. — Ох, это случится явно не скоро, — вздохнула Атанасия, отпив ароматный чай из кружки. — Что правда, то правда, — легко посмеялся мужчина, посмотрев на солнце, что было в зените. Атанасия лишь подхватила этот смех, вдыхая внутрь аромат цветущей яблони, что росла всего в паре метров от их стола. Они решили сегодня отобедать на улице, так как стояла чудесная весенняя погода. Ветер приносил запах, который бывает лишь весной: запах надежд, ожиданий и желания начать всё с чистого листа, перечеркнув все ошибки прошлого. Вокруг благоухали прекрасные цветы, рядом стояли сладости и вкуснейший чай, который заставлял возвратиться в те времена, когда Атанасия было около пяти-шести лет. Она считала, что это были одни из самых тяжёлых лет в её жизни попаданки в книгу. Однако сейчас она рада, что прошла все эти трудности. В этот момент Атанасия была в комфорте, в кругу дорогих её сердцу людей и до неприличия счастливой. В те годы было страшно, невыносимо страшно и жутко от того, то её собственная жизнь может оборваться в любой момент по желанию её, на тот момент, не очень адекватного отца. Однако сейчас в их отношениях царят лишь гармония и понимание, поддержка и забота. Всё то, о чём прошлая она, пахавшая сутками на работе и выросшая в приюте, могла лишь мечтать редко-редко. Теперь же она владела этим всем по полному праву, без страха потерять в будущем в любое мгновение. Клод внимательно смотрел на свою дочь, искренне наслаждающуюся угощениями и обстановкой вокруг, и понимал, что хоть он и потерял любовь всей своей жизни, но всё равно счастлив.

***

Клод сидел в своём кабинете, лениво покуривая папиросу, медленно задымляться комнату. На улице была глубокая ночь, светила луна, совсем не скрытая за облаками, а ветер приносил лёгкий цветочный запах, гармонично смешиваясь с табачными дымом. Хорошо. Спокойно. Безопасно. Он помнил, чем занимался в этом кабинете много лет назад. В этой комнате руки брата крепко держали его и прижимали к себе, гладили по волосам, а губы шептали неразборчиво какую-то чепуху, которую он еле слышал. В семнадцать лет Клод был похож на запуганного зверька, скалящего зубы на всех: и на своих, и на чужих. Однако иногда он позволял Анастасиусу быть рядом с собой, позволял себе убрать свои иголки и с недовольством ластиться и поддаваться мягким касаниям. Клод выпустил клуб дыма изо рта и посмотрел на стол, что уже был засыпан серым пеплом. Эти воспоминания не приносили боли. Возможно, они даже грели его уже прогнившую душу. По идее, он должен стыдиться этой связи и замаливать перед богом этот грех, стоя на коленях в церкви. Однако зачем ему молиться существу, которое, как принято считать, предрешает все эти грехи? Разве не бог пишет людские судьбы? Тогда получается, что это бог нагрешил, а не он, раз предписал ему слепо любить собственного брата. Бог, в таком случае, очень смешное, а не непонятное существо. Выглядит глупо и жалко — бог предписывает судьбу детям своим и наказывает за эти самые судьбы. Нет. Это выглядит убого и просто смехотворно. Мужчина сам не заметил, как провалился в сон. Он очнулся в каком-то белом пустом пространстве, что было похоже больше на огромный зал, и встал на ноги, осмотревшись. Пустота. Вокруг лишь пустота, края-конца которой не видно. Клод шёл, сам не зная зачем, пока не завидел вдалеке силуэт: высокий, стройный и до боли и скрежета в зубах знакомый. Анатасиус. Сам не зная от чего, Клод сорвался на бег и бежал до того момента, пока между ними не осталась всего пара метров. Старший смотрел на него с какой-то ностальгией, которая ему самому была понятна. — Здравствуй, брат, — первым прервал тишину Анастсиус, прищурив взгляд. — И тебе не хворать, — немного раздражённо, больше по привычке, вымолвил младший. — Не думаешь, что нам стоит проговорить? — предложил старший, чуть склонив голову. Клод всё равно был ниже, как бы Анастасиус не вертел головой. — О чём нам с тобой говорить? Разве я тогда не ясно всё сказал? — усмехнулся Клод, всё же идя вперёд вместе с братом. — Кажется, когда ты проткнул меня мечом, ты явно хотел мне что-то да сказать, — вернул ему смешку тот. — В таком случае, ты должен знать, что же ты так не услышал, — отрезал мужчина, упрямо смотря вперёд. Сердце больше не заходилось в бешеном стуке при его виде. Тело не слабело от волнения и руки не дрожали. Мысли не неслись в тёмные дебри грязных желаний и глупых сопливых мечтаний. Было тепло. Внутри было спокойно. Ведь всё уже позади, и это никогда не изменится. — Не поспоришь, — согласился Анастасиус, — Однако я не всё тебе сказал. — В таком случае, я внимательно тебя слушаю, — ответил Клод, останавливаясь и смотря в глаза собеседнику. — Все те годы, что я жил под контролем Этернитаса, я думал о тебе, — уверенно начал тот, — О нас. О том, что всё могло закончиться иначе. Тебе не пришлось бы страдать. Не пришлось бы умереть мне. — Тогда пришлось бы умереть мне, — прошептал младший хоть и тихо, но твёрдо, — А я не хотел валяться в гробу под землёй. — А я разве хотел быть марионеткой в руках этого сумасшедшего? — немного зло спросил старший. — Я тоже о тебе думал, — резко перевёл тему Клод, так и не отводя глаз от лица брата, — Не было и дня, чтобы я тебя не вспоминал. Ты занимал важное место в моей жизни, так что не делай из меня конченого ублюдка. — Даже так, — немного удивился Анатасиус. — Однако продолжать это у меня нет намерений, — предупредил события младший, — У меня есть дочь, как и у тебя. — А ты с годами поумнел, — посмеялся старший, похлопав в ладоши, — Сегодня я не стану продолжать этот разговор… — Даже не думай, что я снова пущу тебя в свой сон, — перебил его младший. — Не волнуйся, я найду другой способ с тобой связаться, — пообещал Анастасиус, — И позволь дать тебе совет — не ври самому себе. Это глупо. После этих слов мужчину выкинуло из сна и он резко сел на кровати, на которой невесть как оказался, шумно вдыхая и выдыхая воздух. Не было страшно и мерзко даже сейчас, ведь прекрасно знал, что в глубине души наделялся на эти слова. Глупо. Смехотворно глупо было врать себе. Однако сейчас он имеет право выбора. Ему больше не семнадцать лет, больше не отверженный всеми принц или загнанный зверёк. Он император Обелийской империи. И он ещё может выбрать свой путь. Но сейчас он хочет снова закурить папиросу и бездумно посмотреть в стену. Пока ещё ночь, за окном стрекот сверчков, а солнце не встало. Пока ещё не утро, пока ещё он не отец и не император. Сейчас он просто уставший мужчина, который имеет право на слабость.