О любви чужой

Тучи висели низко — сизые и тяжёлые, — топили в тёмной хмари острые верхушки елей. Змей то нырял во влажную муть и становился размытой блёклой лентой, то проваливался вниз, в бурый лес, и горел ледяным цветом. Там, за лесом, маяком запульсировала жизнь — деревенская, размеренная, замотанная в ленивые волнения. Змей рванулся, стал струной, припустил к замелькавшим вдали серым крышам с квадратными каменными трубами. Туда, где густые белые пряди дымов тянулись к небу, пропадая в лохматых пластах туч. Змей потянул носом — сквозь беспорядочный запах суеты пробивался ни с чем не сравнимый запах тягучей и сладкой, как созревший мёд, тоски. Сердце в предвкушении заныло в груди. Змей без труда нашёл нужный дом, пошнырял кругом, впитывая девичье отчаяние, бесшумно перемахнул через острые пики частокола, уцепился когтями за край сруба и ловко влез на покатую крышу. Высокая труба призывно манила тёплым домом и горячими объятьями. Змей блаженно и вкусно облизнулся, как вдруг затянул стылый ветер, качнул и заскрипел ржавым флигелем, пахнул застарелой, глухой маетой. Змей широко раздул ноздри, поймал нить тяжёлого духа. Чужая жгучая боль томительно прошлась по телу — от загривка до кончика шипастого хвоста, пробралась под ледяную чешую, вцепилась в шкуру, горько и сладостно осела под рёбрами. Змей зашипел, взвился, заметался по крыше, обваливая растрескавшийся тёс, живо и длинно прыгнул, расправил крылья, поймав тугой ветер. Слепящее отчаяние влекло, как ещё никогда до этого. Дом стоял на отшибе — добротный и крепкий. Сквозь слюдяные оконца тепло дрожал печной огонь. Змей запрыгнул на крышу, оттуда — на край трубы, вспыхнул, ссыпался в дымоход сахарными искрами и встал человеком на дощатом полу. Оглядел свои ноги и руки, ощупал лицо — остался доволен. По такому красавцу и убиваться так рьяно не грех. На широкой лавке, под толстой лохматой шубой, заскрипело и заворочалось, потом показалась одна голая пудовая ступня, вторая, за ними и весь хозяин. И на отчаявшуюся девицу он не походил ни косой саженью в плечах, ни густой бородой на пол-лица. Змей обомлел, попятился к стене, запнулся о табурет и, неловко вскинув руками, рухнул на пол. Бородатый сидел на лавке и хмуро разглядывал копошащегося на полу незваного гостя. Потом поднялся, подошёл, вздёрнул на ноги вторженца и рассматривал его лицо с такой болезненностью во взгляде, что зависший на языке вопрос «а где девица?» отпал сам собой. — Я знаю, кто ты, — зло сказал Бородатый и легко пихнул пакостника обратно на пол. — Думаешь, ты первый змей, кто пришёл ко мне? Да я вас, гадов, за версту чую. Убирайся! Змей обиженно поднялся, потёр ушибленный бок, уязвлённо проговорил: — Мужчина страдает по мужчине? Так не бывает! — Да ты зелёный совсем, — усмехнулся Бородатый, взял кочергу и поворошил глубокую топку, подкинув еловых поленьев. — Всякое бывает. — Да как можно любить того, кто одного с тобой пола?! — Так же, как и богатого, и бедного, и хромого, и здорового. Ты мне лучше скажи, зачем по разным койкам прыгать и чужую любовь воровать? Неужели своей не хочется? Змей шкодливо улыбнулся, протянул: — На что мне своя, когда есть готовая, горячая и страстная? И вдовам безутешным благо, и мне отрада. — Благо? — Бородатый со всей дури шарахнул кулаком по печи. — Ты к девкам их мужьями сгинувшими приходишь, надеждой дразнишь, а они потом, измученные, в подоле уродцев приносят! — Сам ты уродец! — зашипел Змей и с грохотом вымелся из чужого дома. Мигом обратился в ледяного гада, пронёсся по узкой дороге, затопив всё вокруг в едкой пыли. Весь путь фыркал и ругался на нерадивого мужика, пока не домчался до присмотренного раньше дома, манящего горячей печкой и нежными поцелуями. Девица была ласкова и ненасытна. Отдавалась так, что ахала на всю округу. И стонала сладко и крикливо, шептала в змеиное ухо: «Вернулся! Лёшенька любимый вернулся!». Любила легко, как змеиной душе требовалось. Глухой ночью Змей неожиданно проснулся и засмотрелся на лицо девицы, безмятежное и счастливое в лунном свете. Где ж тут мучение, сердито подумал он и скатился с прогретой печи, обжёг ступни студёным полом. Тихо прошмыгнул в поварню, погремел посудой, нашёл медный, начищенный до блеска, чайник, всмотрелся в своё отражение, отвернулся в отвращении. Уродец же, и как такого любить? А девка полночи плакалась: «Лёшенька, Лёшенька…». В теле не было горячей истомы, какая всегда бывала после жаркой ночи. Душу терзала смурная гадливость. А всё Бородатый! Чушь беспросветную нёс о любви, до сих пор тошно! Кому какое дело, что любовь чужая, если её так щедро отдают? Змей обратился, выбрался на улицу, встрепенулся от холодной предрассветной влаги, полюбовался на чистое звёздное небо и снова поймал далёкий и ветхий вкус тоски. К дому Бородатого манило, как в топкое болото затягивало. Если у него тоска такая лютая, то какой же он в страсти? Змей ударил хвостом по влажной траве, поскрёб когтями землю, медленно побрёл по дороге к ненавистному дому на самом отшибе. Дошёл, когда самый край неба зарозовел тонким шёлковым пояском. К забору примерился, хотел одним махом перескочить, но не успел — крепкая рука за загривок ухватила, как клещами чугунными. Бородатый крутил змея, словно кота нашкодившего, разглядывал со всех сторон, глухо рассмеялся: — Ох ты какой, ледяной. А ко мне всё огненные ходили. Сколько их у меня перебывало, а такой настырный в первый раз нарисовался. Как звать-то тебя? Змей крутился ужом, шипел полозом, потом выдохся, повис выжатой тряпкой, процедил сипло: — Янислав. — Янко, значит. Имя-то не змеиное. А меня Илья. Ну-ка, давай, в человека обращайся. Змей перебрал лапами, засиял серебром, озарив всё вокруг белым светом, и стал в грубых руках человеком. Тем, кто сердце Ильи из года в год мучает. Илья перехватил Янко поудобнее, встряхнул так, что вышиб весь дух, недобро сказал: — А ну брось в чужих обращаться! Мать у тебя — человек, значит, есть у тебя лицо настоящее! Янко нехотя обернулся. Ох и красив он был настоящим! Кожа молочная, брови вразлёт, нос прямой, как из мрамора умельцами выточенный. И губы алые-алые. Илья поставил его на землю, пригладил пепельные вихры, довольно сказал: — Вот так лучше. А теперь скажи-ка мне, зловредный, что ж ты змеем живёшь, раз человеком умеешь? Янко поковырял острым носом сапога твёрдую землю, тихо ответил: — Мать в родах умерла, меня отец воспитывал. Илья угрюмо покачал головой, вздохнул: — И довоспитывал. Житья девкам несчастным не даёшь. По чужой любви шаришься — ни себе, ни им покоя нет. Где ночь-то провёл? На Златиной печи грелся? — Дарил ей счастье! — упрямо сказал Янко и гневно притопнул ногой. — Какое уж тут счастье? Ты Златку не трожь, её муж в лесу год назад сгинул, а она всё ждёт не дождётся его. Ей забыть надо и сил дальше жить найти, а ты старые раны бередишь. Ты лучше делом полезным займись. В тебе и молодость, и сила через край бьёт, а ты... Янко фыркнул: — Ещё скажи — любви поищи. — Тоже дело хорошее, — серьёзно кивнул Илья. — Что тебе до чужой любви? Найди свою, чтобы любили — тебя, целовали — тебя. Янко зарделся, как девка на выданье, пробормотал обиженно: — Ты-то свою нашёл, пусть и срамную, и где теперь она? Что с любимым сделалось? Илья пожал плечами, безразлично ответил: — Да ничего не сделалось. Живёт хорошо, жена у него умница, детей нарожали, хозяйством обзавелись. Янко отступил на шаг назад, треснулся больно спиной о частокол, прошипел рассерженно: — Нет уж. Найду свою, а она такая же, как твоя, безответная будет! Или как у матери с отцом! Они полюбили друг друга, а её не стало! Илья ухватил Янко за плечи, встряхнул от души: — Всю жизнь себе загубишь! Делом займись! — Это с тобой, что ли? — Да хоть бы и со мной! Я кузнец, мне как раз подмастерье нужен. Возьму тебя к себе. Глядишь — и толк выйдет. — Ты меня в своём горе затопишь! — прокричал Янко и вмиг змеем сделался, вёртко вырвался из медвежьей хватки, в два прыжка расправил крылья и взвился в рассветное небо. Помчался к пушистому лесу, воровато оглянулся у самого края и разглядел далёкую одинокую фигуру в тени приземистого дома. Янко слонялся по миру, оседал в деревнях, бродил по одинаковым улицам, прислушивался к каждому дому. Искал ту, которая сможет выжечь тоску из груди, переплавить в жгучую страсть. Не находил, и с каждым днём скатывался в беспросветное отчаяние. Змея больше не радовали ни тугие ветра, ни жаркие ночи, ни румяные рассветы. Однажды он ушёл, оставив Янко одного посреди широкой дороги. Ноги шли сами, сбив сапоги до дыр, несли сквозь пыль и усталость одному богу известно куда, пока в один вечер, когда сил и на шаг не осталось, не вывели к знакомому добротному дому, к трескучему огню в широкой печи и к тёплым медвежьим объятьям. Илья прижимал к себе крепко, баюкал в руках, как неспокойного младенца. И мука, сковавшая тело, замерла, ослабела и рассеялась. Воздуха вдруг стало очень много, а горечи — очень мало. Янко тихо всхлипнул, глухо прошептал: — Ты так любишь больно, я подумал, вдруг и мне твоей любви достанется, только не горькой, а счастливой. Илья взял его лицо в ладони, пристально рассмотрел, приласкал щёки большими пальцами, сказал с улыбкой: — Красивый ты, Янко, но какой-то неприкаянный. Живи со мной, как человек живи, оставь змеям змеиное. Любовь — она ведь не всегда с неба падает. Иногда и побороться надо. — Что же ты не боролся? — Боролся, — ответил Илья, сладко провёл по алым губам и с грустью добавил: — Но не вышло. — А как сделать так, чтобы вышло? Илья тепло и светло расхохотался: — Кто ж тебе единый рецепт даст? Это тебе не кашу варить. Янко мягко пригладил густую бороду, тяжело вздохнул: — Ты всё равно будешь тосковать по нему. — Буду. Но если ты уйдёшь — я буду тосковать ещё больше.