Зверь

      Шумно нынче в городище, хлопотно. Тут и там столы накрываются богатые, бочки с медом пряным откупориваются одна за одной. Все, от мала до велика, с утра уже в лучшие наряды обрядилися, умылися, девушки ленты в косы яркие вплели, юноши пояса узорные повязали. На княжеском дворе же суматоха еще хлеще: с ночи уже без устали моют, чистят и иные приготовления ведут. Ну да есть к чему: праздник великий ныне на дворе.              Вот уж семь лет как минуло, как княжий сын Хотен в странствия ушел. Семь лет о нем ни весточки, ни песенки, ни скорбных слов не слышали. Милостью богов солнце взошло, и день пришел, когда Хотен в отчий дом возвратиться должен, взойти на высокое крыльцо терема княжеского да в ноги отцу князю поклониться уже не мальчиком, но мужем.              Вот и полдень уж. Высыпали на улицу все обитатели терема, с окрестных дворов простой люд набежал с детьми и живностью. Князь-отец на лавке высокой на крыльце сидит, вдаль смотрит, не отрываясь. Ждут все, как откроются ворота и как войдет княжий сын.              Солнце ровнехонько над двором княжеским встало — и открылись ворота. И вошли на двор четыре молодца: Хотен, княжий сын, и трое с ним. Хотен-молодец, косая сажень в плечах, буйны кудри золотые на плечи падают, платье новое, плащ богатый на плечах. Позади него юноша чернявый, в темном всем, зыркнул — словно металлом резанул. А по бокам от них еще двое: русоволосы, синеглазы, с лица одинаковы, мечи на поясах приторочены. Вошли молодцы на двор да и встали.              — Здравствуй, люд добрый, — прогремел голос Хотена по двору. Голос не мальчика, но мужа уже. — Кланяемся вам, да будут ваши дни светлы и плодородны.              Поклонились четверо на все четыре стороны до самой земли. Прошел Хотен дальше, к самому крыльцу высокому, на котором отец его сиживал:              — Здравствуй, княже, — глазами ясными сверкнул. — Вот и день настал, когда вернуться должен я. Ждал ли ты меня?              Встал князь с лавки, пару шагов к сыну сделал, но спускаться не стал. Сверху вниз глядит на Хотена, губы плотно сжав.              — Ждал ли? — еще громче Хотен спрашивает. Молодцы его за спиной хмурятся пуще, руки на рукояти мечей кладут.              Вздрогнул князь, побелел, пошатнулся:              — Ждал. Да не такого…              Рассмеялся княжий сын, громким рокотом смех его окрест разнесся. Шум в толпе радостный умолк, дети даже притихли: понимает люд простой, что что-то не то меж князем и Хотеном, да что именно — понять не в силах, лишь ужас и беду чуют.              — Не такого, — усмехнулся Хотен, оскалился, словно волк. — Сына ждал покорного, чтоб на пузе к тебе приполз. А пришел к тебе лютый зверь!              Вскрикнул кто-то за спиной князя, зыркнул туда Хотен — признал зазнобу князеву, Миладу. Да детишек за спиной ееной не видно, не вышло понести, видать.              — Слушай, добрый люд, расскажу тебе я историю, — еще громче заговорил Хотен, чтобы все-все слышали. Князь еще больше покачнулся, подскочила к нему Милада, до лавки довела. Да больше не смотрел на него Хотен — на народ смотрел. — Было мне на семь лет меньше, чем теперь. Юношей был я еще, только недавно от дядькиной руки оторвался едва. Но полюбил. Полюбил по-настоящему, как мужи любят, что навек. Но на беду свою не дочку княжескую полюбил, не девицу со двора, не иноземку…              Тишина во дворе такая стала, что птица крыльями махнула далеко за стенами, а шелест слышен был. Хотен обернулся на недолго на своих спутников, улыбка на его губах заиграла, а когда поворотился обратно — ненависть на лицо тени пустила.              — Полюбил я брата по оружию своего, Лобана, сироту с дальних краев, что с обозом к нам мальчишкой прибыл, а князь его мне в товарищи наказал. И были счастливы мы с ним три дня и три ночи. Но прознал про нас отец мой князь и проклял он меня тогда, сказал, что коли не по-человечески люблю я, то и быть мне зверем. Семь лет от часу до часу. И коли вернусь я через семь лет с покаянием на двор княжеский, откажусь от любви своей, то стану княжим сыном вновь, наследником и желанным гостем. И будут у меня и воины, и чародеи, и богатства, и люд. А коли нет, так быть мне зверем всю жизнь! Проклял меня князь, изгнал с княжего двора. Обратился я волком. И волком семь лет был я, в звериной ходил шкуре!              Охнула Милада, заплакал в толпе ребенок. Лишь князь ни слова не проронил, смотрит на сына своего сам волком из-под седых густых бровей. А Хотен вновь обернулся, руку протянул молодцу синеглазому. Взял его молодец за руку, встал с Хотеном плечом к плечу, сделав шаг вперед. И заговорил опять Хотен:              — Но не предал я Лобана, жизнь мою и любовь мою. Думал ты, князь, что зла мне сотворил своей ворожбой лютой, но нет: вышло одно лишь добро. Лобан сам волком оказался. Боялся он мне тайны своей поведать, открылся, когда я зверем стал. Со мной ушел он, и были счастливы мы с ним семь лет от часу и до часу. Нашли мы народ Лобана, и стали с ним жить. Приняли они нас, а делами и поступками заслужили мы любовь их, признали они в нас своих правителей. И есть теперь у меня и воины, и чародеи, и богатства, и люд. Целое у меня лесное княжество. И твоего мне не нужно. Вот зачем пришел я сюда сегодня княже: сказать, что не отказался я от любви своей, что не склонюсь перед тобой. Отныне и всегда! А ты теперь один помрешь, на своем богатстве сидючи. И боги проклянут тебя, что сына родного из дома изгнал за любовь!              Захрипел князь, поднял руку, словно думал Хотена ударить, но куда там: далеко. Да и силы у него уже не те. Хотен лишь рассмеялся, оскаливаясь:              — Так-то княже. Прощай теперь. Навсегда прощай. Но знай: коли что удумаешь против — берегись! У нас зубы востры, и прощать мы не горазды, звери потому. И вы, люди добрые, прощайте! Не поминайте лихом, злым словом. Дай боги — никогда не свидимся.              Поклонились опять все четверо всем, князя окромя, да вышли за ворота. Метнулись темные тени в лес, раздался издали волчий победный вой.              Никто Хотена больше не видал. А князь на смертном одре сына звал, да только тщетно: человек простить может, а зверь — нет. Любит зверь вечно и обиду вечно помнит.