Гнездо японского соловья

«Мы спутали Сансару и Фортуну, Вертели жизнь веретеном! Забыв приличье и культуру Мы упивались нашим сном…»       Повозка выехала с территории поместья Убуяшики уже ближе к полуночи, когда серп луны висел высоко в небе. Когда над головой полумесяц, а не полная луна, то и света гораздо меньше. Но Шинджуро уже привык к темени ночи и тому, что может в ней скрываться, а потому без страха вёл гнедую кобылу под уздцы. А Рука была в повозке одна — муж отпустил верных какуши в Штаб, потому как их помощь больше не понадобится, и уставшие человечки быстро скрылись за большими воротами. Вновь Рука наедине со своим супругом, но на этот раз они разделены ночной тьмой так, что девушка едва различает его силуэт.       Он какой-то поникший, задумчивый… После того, как быстро и бесцеремонно вывел её из комнаты ожидания, кроме как «Едем домой» не было сказано почти ничего. А прежде от него можно было добиться слов, а иногда даже ласку. Что с ним, почему он молчит, что обдумывает? Ведь он сам хотел дитя, если дело в нём. Почему он отдалился в такой важный момент, когда Руке была очень нужна его забота?!       Своего ребёнка она любит, что бы там муж не выдал, когда они вернутся в поместье Ренгоку, и ничего плохого с ним сделать не даст. Хаори греет слабо, и девушка уже начала понемногу замерзать, а потому сжалась в комочек, прислонившись к стенке повозки. Но живот тёплый, это главное — на ресничках блестит влага, но то скорее от доброго. Когда ты кому-то очень рад, бывает сложно сдержать эмоции.       Зачат малыш был в первых числах августа — тогда они с Шинджуро были вместе несколько раз, Рука хорошо помнит это. У него был отгул после сложной миссии где-то в неделю, и всё это время он провёл с ней. Перед глазами стояла сцена, где муж нависает над ней, гортанно простанывая долгий звук от удовольствия, уже в самом конце их близости. Нечего таить — Руке тоже было хорошо с ним в такие моменты, и оттого его приход никогда не был наказанием. Иногда, даже хотелось начать самой.       Невольно вспомнилось, как она однажды подсела к нему, медленно и молча принявшись расстёгивать пряжку белого ремня. Но от его взгляда стало так неловко, что покраснев и застыдившись своего порыва, Рука отодвинулась от мужа, сделала поклон головой и хотела было уйти, но… Шинджуро усмехнулся и тихонько взял её за волосы — совсем не больно, даже аккуратно. И она всё-таки расстегнула тогда эту злосчастную пряжку, а муж всё продолжал держать. Делать ему это ртом было не очень приятно, но и не совсем отвратительно — он не требовал от неё слишком многого.       На следующий августовский день она даже пометила этот раз в книжечке чуть более яркой точкой, чем обычно — этот дневничок она завела почти сразу после свадьбы, отмечая дни кровотечений и задержек. Тогда же, в ту ночь, всё в их близости было немного иным, и как оказалось, женщина тоже может быть сверху. Со стыдом, но со скрытым удовольствием вспоминалось то, как она непристойно двигалась, а Шинджуро иногда несильно хлопал ей по бёдрам, и это вынуждало держать темп. Правда, закончить таким способом у них не получилось, и в итоге Шинджуро перевернул их, вдавив жену в футон. В этом деле он опытнее, и можно лишь гадать, сколько женщин у него было… Мерзкая мысль.       До поместья оставалось добираться ещё с полчаса, но Шинджуро вдруг останавливает лошадь, а затем оглядывается и быстрым шагом подходит к повозке. Что-то в нём кажется обеспокоенным… Черты его лица слабо различимы, когда мужчина подходит к окошку и заглядывает в него: — Шторку опусти. И не высовывайся, что бы не произошло, поняла? — Аната, постой, я же…       Но он сам вдруг дёрнул за небольшую ниточку, и бамбуковые жалюзи плотно сомкнулись, оставляя Руку в полной темноте. Липкий страх постепенно закрался куда-то под рёбра, под самое солнечное сплетение, ведь не осталось никаких источников света. Но ужаса не было. Слышны только размашистые шаги Шинджуро, а затем и характерный звук, с которым отполированный клинок выскальзывает из ножен. Кто-то встал на их пути? Демон?!       Тревожно кутаясь в хаори, Рука уже прокручивает в уме десятки вариантов развития событий, как до ушей доносится звук пары резких ударов, рассекающих воздух. Затем что-то глухо упало на землю, и не усмирив любопытства, Рука всё-таки приоткрыла жалюзи:       Шинджуро стряхнул с клинка тёмные капли, отлетевшие в росистую траву на обочине — должно быть, это кровь. Очертания какого-то тела тлели во тьме — отрывались чёрные лоскуты и постепенно сгорали в воздухе, но вот разобрать, человекоподобное ли это нечто, было невозможно. А муж резко оборачивается, хмуро глядя на ослушание жены, и Рука спешно опускает шторку. Сейчас он наверняка накричит за это… Но мужчина только вздыхает, остановившись возле повозки: — Я просто не хотел, чтобы тебе было страшно.       На этом всё — муж снова берёт в руку поводья и ведёт встревоженную лошадь дальше. Путь недолгий, но за это короткое время Рука успевает обдумать всё произошедшее: на одинокую повозку задумал напасть демон, но Шинджуро это сразу почувствовал. И не хотел, чтобы жена испугалась.       Хотя, в день их первой встречи она не очень боялась демонов, как и сейчас — скорее, просто переживала. У неё сильный и смелый муж, таким можно только гордиться, а его доброта примиряет с его крутым нравом. И она смогла его полюбить за эти несколько месяцев — этого мужчину, который сейчас почему-то так отстранился.       Может быть, он лукавил о своих чувствах, и всё это время ему нужен был лишь наследник и формальная жена? Не важно, Рука всё равно может оставаться подле него. Что ещё нужно женщине? И его дитя она тоже любила, готовая позаботиться о нём и воспитать. Это очень напоминает семью. Это почти семья, где они заботятся друг о друге. Повозка остановилась, на этот раз, возле ворот их дома, и Шинджуро приоткрыл дверцу: — Давай вылезти помогу, — большие руки обхватывают жену и помогают ей спуститься с этой небольшой высоты — Иди в дом. Я повозку отгоню. — Мы брали её в аренду, так что… — Я знаю. У нас в квартале только один человек этим занимается. Иди в дом и не думай об этом.       Его задумчивость легко спутать с холодностью, и девушка уныло проскальзывает в тёмный двор, где никто не зажигал фонарей, а Шинджуро прихлопнул за ней ворота. Надо бы переодеться и разогреть ему ужин. Вскоре, на Руке уже надета зеленая юката, а в кастрюльке кипят тушёные грибы с овощами. Она не видела, чтобы он ел в Штабе — наверняка ведь сейчас очень голоден.

***

      Видно, как сидя за столом Шинджуро борется со сном, хоть и старается это скрыть. Только теперь, под светом фонарика, стали видны тёмные мешки под глазами и усталый, растрёпанный вид. Рука не лезет к нему с разговорами, а муж не спешит начинать — он словно бы в своём пространстве, ничего не слышит и не видит. А ведь говорил, что они отпразднуют её беременность… Но Шинджуро вдруг немного оживляется, когда Рука садится напротив него: — Сколько, говоришь, недель? — Три-четыре, не больше. — Это он должен родиться где-то в мае… Ты у врача-то была? — А как я, по-твоему, ещё могла узнать сроки? — она чуть улыбнулась — Сказали, никаких проблем нет, все хорошо. — Я думал, женщины как-то что-то высчитывают. Я же видел, как ты записывала дни, когда мы… Ну… — Все женщины так делают, но этим не определишь. Аната, я очень хочу тебя попросить… — Ась? — муж отставил пустую тарелку — Ну говори!       Самые невинные просьбы порой бывают опасными, поскольку ты никогда не можешь быть уверен, как на них отреагируют, а потому рискуешь. Если просьба большая, то предположить можно, но вот сейчас… Рука собралась с силами: — Дай ему имя. Чтобы я могла говорить с ним иногда, — она видит, что супруг в замешательстве, но не смеётся над ней, а ждёт продолжения — Это глупо, но я хотела бы с ним разговаривать.       Не вспылил, и ладно… Шинджуро смотрит в потолок, прищурившись, словно что-то вспоминая: — В семье Ренгоку при выборе мужских имён мы ограничены только приставкой «джуро». — А если девочка? — Ха, у нас уже поколений восемь девочек не рождалось! Причём хвала богам за это — ты видела мои брови?! Не сомневайся, будет сын! А имя… — Шинджуро нервно оглядывается, пытаясь что-то придумать, но его взор натыкается на миндальное дерево, и изначальная мысль от него ускользает — Смотри, почти раскрылся миндаль! Сорвать тебе? Должен был уже созреть. — Миндаль… Давай, — муж поднимается и выходит из кухонной пристройки, но очень скоро возвращается с отломанной веткой — Зачем ты её сломал? — Она уже была надломана — видишь, листья почти сухие, — он снова садится за стол, расковыривая мягкие плоды и вынимая орехи — Надо бы сказать ворону, чтобы не садился больше на это дерево — очень уж хрупкое. — Ты знаешь, до того как ты сказал в июне, что это миндаль, я была уверена, что это зреет абрикос. — Они похожи, сходу и не отличишь. Погоди, — он зажимает орех в руке, затем следует сильный хруст, и вот, на раскрытой ладони мужчины лежит расколотый орех — Вот, бери.       Орешек твёрдый, тёмный и явно созревший, так что Рука с интересом берёт его и зажимает между большим и указательным пальцами, рассматривая. А затем вовсе не кладёт его в рот, как ожидалось, а бережно заворачивает в платочек. И прежде чем Шинджуро успел у неё что-то спросить на этот счёт, протягивает ему: — Кёджиро! — Абрикос?! *       В этой паузе Рука улыбалась, а Шинджуро с недоумением принял в свои ладони орешек в платке. Вот дела… Он то думал придумать какое-нибудь грозное имя, чтобы и сын вырос сильным и твёрдым. А жена предлагает назвать его «Абрискосик»! Но нельзя не признать — «Кёджиро Ренгоку» — звучит. Пусть изначально Шинджуро сам хотел назвать сына, против его матери, которая сейчас так лучезарно улыбалась, идти было невозможно. Ну раз абрикос, то пусть абрикос, ладно уже… — Ты одобришь ему это имя, аната? — Куда я уже денусь… — муж недовольно фыркнул и убрал платочек с миндалём себе в карман — Но запомни, что все насмешки над ним будут на твоей совести, женщина! — Разве кто-то посмеет оскорбить сына такого отца? — и пока до Шинджуро доходил смысл этих слов, Рука говорила уже не с ним — Кёджиро, мой милый Кёджиро… Когда ты родишься, то в саду будет цвести миндаль! — Ты его так разбалуешь и изнежишь! Дай-ка я, — муж вновь вышел из-за стола и сел рядом с женой, опустив голову на уровень её живота — Ты смотри мне, родись здоровым и сильным! Папка твой охотник, и ты тоже будешь охотником. — Аната, ты разве хочешь ему такой же судьбы? — А что? Чем плоха моя судьба? В нашем Роду в каждом поколении есть Огненные Столпы. И Кёджиро тоже станет одним из них, когда я уйду со службы!       Перечить наверняка бесполезно. И Рука даже не пытается, смирившись — сейчас Шинджуро добр и спокоен, не стоит давить на больное. Может быть, удастся все поправить в будущем?

***

      Он стоит перед ней на коленях, крепко обнимая жену за талию и мягкие бёдра. Фонарик ещё не затушен, и вскоре не понадобится им — предрассветные сумерки пахли чем-то травянистым, влажным, но по-своему свежим. А Рука нежно гладит его всклокоченную копну золотисто-алых волос, перебирая пальчиками каждую прядку. Совсем не такие, как у неё самой: чёрные, мягкие и послушные. А его волосы были словно опалены на красных кончиках. Странно, что они не пахнут гарью…       Огрубевшие подушечки его пальцев чуть вдавливаются в уставшую супругу, которая очень хочет спать. Шинджуро сидит так рядом с ней уже минут десять, щекой прижавшись к ещё абсолютно плоскому животу и прикрыв глаза. Надо же, какой он бывает покорный… В доме тепло — подходит к концу жаркое лето, стены прогреты ещё вчерашним солнцем. Рука стоит в полупрозрачном нагадзюбане, и совсем не знает, как себя сейчас вести с мужем. И чего он вдруг… Сложно было представить, что такой мужчина способен на такого рода нежности к своему, пока ещё даже не рождённому, ребёнку. Но он вдруг вздыхает и поднимает голову: — Спасибо… — он шепчет эту благодарность женщине, которая скоро совершит для него желанное чудо — Я люблю тебя, Рука… — Я тебя тоже, аната, — Шинджуро от удивления вскидывает брови, приоткрыв рот, а девушка лишь шире улыбнулась — Люблю, слышишь?       Он что, действительно услышал эти заветные слова из уст этой женщины?! Она… Она не врёт ему? Нет, по её блаженному лицу видно, что она едва ли не счастлива. Так значит, Шинджуро ей нужен? Сглотнув пересохшей глоткой, мечник помогает ей сесть на футон, но лечь не даёт, вынуждая прижаться к своей груди. Женщины… Они… От них сначала пахнет чем-то сладким, а потом, спустя месяцы — молоком.       Почему-то все мужчины в мире стали забывать, что их первый вдох даровала им женщина, и их род продолжит тоже женщина, как ни крути. Она будет рядом, она омоет от грязи после падения и подлатает твою душу, чтобы ты вновь мог карабкаться наверх. И ты проложишь и для неё путь вперёд, в благодарность за это. Женщина не станет тебе соперницей, но твоей вечной спутницей, жертвующей ради тебя своим покоем. И именно женщина примет в себя твою частицу, именно женщина сотворит в себе маленькое чудо, в муках подарив ему свет. Ведь это же настоящее чудо, почему никто об этом не помнит?! Ведь в этот мир придёт существо, в котором слились два разных человека!       Так как можно надругаться над этими верными и добрыми существами, именуемыми «женщинами»? Это мужчине, дабы что-то из себя представлять, нужно чего-то достичь. Женщина же уже рождается нежным созданием, внутреннюю и внешнюю красоту которого хочется оберегать по факту существования. Слишком многое женщина терпит от мужчины, слишком многое ему прощает! Как странно это понимать мужчине, который открыл это лишь через несколько месяцев после свадьбы: — Любишь? — Люблю. И тебя, и Кёджиро… Сильно люблю. Как соловьи любят петь утром! Слышишь соловья?       Шинджуро прислушался — и правда, камышковка в саду снова заливается. Ну и шумная же птичка поселилась… А Рука ластится у него на груди, гладит его плечи, и мужчина укладывает её на постель, ложась рядом. Распущенные волосы девушки рассыпались по подушке, и муж тихонько убрал прядку, нависшую у жены перед лицом: — Я думал, никогда не услышу от тебя этого. Но раз уж так…       Она уже наловчилась с ним целоваться. Рука знала и привыкла к тому, что Шинджуро очень напористый в этом плане, но сейчас он так неожиданно скромен, оставляя на её губах влажный след, едва ощутимый. А потом улыбается, и первый луч утреннего света падает ему на волосы и серую ткань его домашней юкаты. Небритая щетина чуть щекочет ладони, когда Рука касается его скул, а Шинджуро снова её целует. Потом ещё и ещё — не перестаёт посыпать нежностями её лицо, зная, что теперь это во всех смыслах его женщина. — Скажи, что вы вчера решили с Акихиро? — этот вопрос едва ли не испортил всё, но не задать его было нельзя — Он хочет суда с тобой? — Нет же, нет, жена… — большие ладони гладят её волосы, затем плечи и ложатся на талию, поглаживая — Наш сын уберёг нас от этого всего. Организация охотников вступилась за него. — Первым, что Акихиро сделал бы, так это приказал, чтобы из меня его вынули. Я знаю… — Никто не тронет вас, Рука, я всё для тебя сделаю! — минута откровений переросла в нечто большее — Шею себе сверну, а тебя и сына никому обидеть не дам! — Тише, тише, аната, — жена прикрывает сонные глаза — Не буди ребёнка…       Когда она совсем расслабляется — муж гладит её живот, когда прикрывает глаза — он остаётся рядом, а когда проваливается в сон — чувствует, как Шинджуро улёгся рядом и обнял её, а теперь дышит ей в макушку. Время пройдёт незаметно, как Угуйсу мелькает в листве деревьев, в этом можно не сомневаться.