I was born sick, but I love it

. . .

«Good God, let me give you my life»

             С детьми, у которых щёки нежно-розовые и сердца оглушительно бьются — гулять нельзя. Чонвон впитал это с кровью матери. Впитал, смиренно прожил, следуя этой заповеди, до своих восемнадцати. А потом так опрометчиво попался на глаза одного из таких. Уже не ребёнка, конечно, но с теми же нежно-розовыми щеками, оглушительно бьющимся теперь в его висках сердцем, дыханием от бега сбившимся. Взглядом, темнее самой ночи, под угольной кудрявой чёлкой. И загнанным на миг оказался сам Чонвон, словно лань под острыми наконечниками стрел, в неё направленных. Только под чернотой глаз, пронзающих насквозь.       — Нам нельзя больше убивать вас, — окружает, словно туманом, низкий голос. — Чего боишься так? Чонвон смаргивает пелену и старается от запаха горячей крови отмахнуться, осматривая парня напротив. Оружия, привычного для людей, при нём нет. Лишь мобильный в руке и длинный провод наушников, что от него к шее тянулся, вкруг её очерчивая. Только вот Чонвону не спокойней от этого. Потому что кожа открытая бледная, под которой крепкие мышцы выделялись, была опаснее любого оружия. Вены, синевой по предплечьям и кистям отливающие, манили опробовать каждую, вонзая поглубже клыки. Глаза пожирающие, будто не человеческие, пугали сильнее дула, из которого серебро прямиком могло выстрелить в голову. Чонвону чужой взгляд стрелял ровнёхонько в сердце.       — Не ожидал, — удаётся всё же ответить ему на заданный вопрос. Что посреди лесной чащи ему встретится человек. Что кто-то вообще так рано с утра совершает по их лесу пробежки. Что всё это время рядом с ним жил такой человек с самыми опасными в мире глазами, от которых оторваться невозможно. И не хочется.       — Пять утра, — тянут. — Не самое очевидное время для встреч. Им разойтись бы. Обрубить на корню этот кривой диалог. Обрезать все нити невидимые, которые одна за другой их взгляды скрепляли. Забыть о встрече вовсе и дальше жить, словно это всё сон страшный или галлюцинация. Но человек делает шаг вперёд. Когда вампир отступает на два назад. И кто из них хищник, когда по нарисованным будто губам скользит ухмылка острая?       — Я ведь могу идти? — словно насмешкой спрашивают, заранее зная ответ. Вампирам людей трогать нельзя было никогда. Людям вампиров убивать нельзя больше по закону, если то не защита. Только вот Чонвону бы сейчас наоборот от человека защититься.       — Иди, — кивает он, отступая ещё немного назад и в сторону, освобождая дорожку вглубь леса, по которой и сам сюда пришёл. И будь этот человек напуган — он бы извинился за встречу. Но человек этот — тот, кто напугал Чонвона. И извиняться, само собой, даже не думал. Ступая ближе, словно не мимо пройти хочет, а плечом задеть, он всё же останавливается, хватая ртом воздух. Чонвон ждёт угроз. Очередной насмешки. Но не ждёт того, что слух его едва улавливает:       — Я бегаю здесь каждое чётное, вампирёнок. Чонвон оборачивается вслед убегающему человеку. Но взгляд его и на толику не такой же тяжёлый, как чужой, чтобы спину проткнуть осуждением. Взгляд его — слабый и помутневший. От дрогнувших колен и пламенной вспышки в сердце. От запаха крови, что исчез из сознания лишь когда вампир заперся в душевой, отчаянно стирая с бледной кожи следы чёрных глаз. С сердца их он, увы, стереть не мог уже никак.

. . .

«A fresh poison each week»

             С детьми, у которых щёки нежно-розовые и сердца оглушительно бьются — гулять нельзя. Но нет законов о детях этих, выросших в прекрасных юношей. Вот почему Чонвон позволяет себе с головой ринуться в мрачный омут. Позволяет горячим пальцам касаться прохладных щёк и обнять лицо ладонями. Позволяет губам ядовито-сладким забрать свой первый поцелуй и подарить ещё не один грех на его, и без того, грешную душу. Позволяет человеку обладать вампиром, встречаясь всё в той же густой чаще каждое чётное.       — Порой кажется, что ты становишься теплее рядом со мной, вампирёнок, — хрипловато смеются в самую шею, запечатляя на бледной коже влажный поцелуй. Пальцы сковывают замком, сплетая и прижимая к расстеленному наспех по твёрдой земле покрывалу.       — Порой кажется, что сердце моё биться начинает рядом с тобой, — шепчет ответно Чонвон, путая бесстыдно угольные кудри пальцами, что сжимал ещё недавно в исступлении.       — Я хочу забрать тебя отсюда. Поедешь со мной? Волнами проходящее утолённое желание вонзается в самые кончики пальцев желанием новым. Безрассудным, вожделенным и таким отчаянно сладким, что голову кружит от одной только мысли…       — Ты не шутишь, Субин? — глаза кровью и страхом наполненные распахиваются, остужаемые во мгновение такой уже родной и любимой тьмой глаз чужих. Субин улыбается лишь, ровняя лица их.       — Я в вампира влюблён, — вновь остро усмехается он, дыша собственной кровью с приоткрытых губ. — Какие уж тут шутки. И кровь свою на последнем слове и пробует. Чонвон целует, словно в первый и последний раз. Так нежно и одновременно крепко и трепетно. Прижимаясь с огненному телу так, будто слиться с ним силится. Будто сердца их сквозь грудные клетки лишь прочнее невидимыми нитями, теми самыми, связывет. Соглашаясь безмолвно. Влюбляясь сильнее. Себя отдавая всего без остатка и жалости.       — Хоть на край света, — выдыхает он сбивчиво. — С тобой хоть на край света… С детьми, у которых щёки нежно-розовые и сердца оглушительно бьются — гулять вампирам было нельзя. Но не существует по-прежнему законов о детях этих, выросших в прекрасных юношей со взглядом, полным чарующей тьмы и любви безграничной.       

«The only Heaven I'll be sent to Is when I'm alone with you»