Мы любим тех...

      Чашечка аккуратно постучала в дверь ногой (рук-то нет!) и стала ждать. Курасан ощутил нечто особенное, отчего сразу понял, что это к нему. Хлебобулочный открыл дверь. На пороге стояла его «дорогая». Абсолютно такая же прекрасная, какой она была до исключения самого Курасана.       Чашечка посмотрела ему в глаза. Абсолютно чистые и добрые глаза, без капли пренебрежения и злости. В них сияли лишь доброта, искренность и раскаяние. Таким глазам действительно легко поверить. — Курасан… — тихо проговорила Чах. Хлебобулочный осторожно дотронулся до её лица, а затем шёпотом ответил: — Чашечка… Дорогая… — Курасан… Я не могу поверить, что ты действительно волновался за меня… — удивленно, но также тихо сказала фарфоровая. Курасан на секунду отвёл взгляд, а затем снова посмотрел Чашечке в глаза. — А я не могу поверить, что действительно был так слеп…       Нансенсу вместе с Кратким сидели за кустом и наблюдали за этой прекрасной сценой воссоединения. Прежний Краткий бы сказал, что все это — сопли и щенячьи нежности, прежняя Нансенсу бы пробубнила свою, прежде коронную фразу «мне лично пофиг» и улетела бы в закат. Теперь они не такие. То, что случилось со старым И. Н. М. Т., изменило всех.

***

      На следующий день прошло испытание, в котором участникам нужно было нарисовать самых близких им личностей цветными мелками, причём на картинке могло быть сколько угодно людей. Брялок нарисовала Бутылыча, а Бутылыч Брялка, Стёрка и Замазыч тоже нарисовали друг друга. Чашечка изобразила Курасана и Нансенсу, а сама бессмыслица нарисовала Чашечку и Краткого. Конечно, фарфоровая и бессмыслица победили.       Следующие испытания шли также хорошо, все были очень дружны, а если и ссорились, то сразу мирились. А что случилось с теми, кто ушёл к Азу, навсегда останется тайной…