Жить надоело?

      Микки снова и снова поглядывал на цифры на своём запястье. Счёт шёл на часы. Сегодня он должен был встретить своего соулмейта.       От таких мыслей на душе становилось как-то мерзко, особенно под конец рабочего дня, когда ты и без всей этой ерунды здорово заебался. Микки, конечно, всю жизнь считал, что соулмейты — полнейший бред, в который верят только конченые идиоты, и он никогда не сможет по-настоящему влюбиться в кого-то. На самом деле ему это было и не нужно.       Однако старшие братья Милковичи, Колин и Игги, действительно встретили своих нынешних девушек, когда таймеры на их запястьях остановились на нуле. Несмотря на то, что оба братца перетрахали за свою жизнь целую толпу телок, сейчас эти придурки выглядели по-настоящему влюблёнными и таскались за своими пассиями как цирковые собачки, то и дело заглядывая им в рот и выполняя все их капризы.       Это пугало Микки ещё сильнее. Действительно пугало, потому что ко всему этому дерьму, он ещё и с ужасом осознавал, что его соулмейт со стопроцентной вероятностью окажется парнем. Потому что сам Микки стопроцентный гей.       В семействе Милковичей об этом, конечно, никто не знал. И не дай-то боже вообще когда-нибудь узнает. Особенно отец. Микки уже не раз за последний месяц прокручивал в голове яркие картинки: он приводит в дом парня, и Терри избивает их обоих до полусмерти, если не до смерти, а потом пинками выгоняет за порог с криками о том, что его сын никогда не будет долбиться в задницу.       Причина №2 бояться за свою жизнь: Микки нравилось, когда его долбят в задницу. Точнее, он, конечно, не пробовал, но предполагал. Младший Милкович начал понимать, что с ним что-то не так, когда ему едва исполнилось тринадцать. У Игги и Колина в то время как раз был переходный возраст, и они частенько смотрели порнушку, когда Терри не было дома. В один из таких вечеров Микки случайно оказался в их компании и присоединился к просмотру фильмов для взрослых. — Игги, смотри, какие у неё сиськи! Я бы вдул! — восхищенно восклицал Колин, во все глаза разглядывая голую блондинку, бесстыдно сосущую член накачанного парня на экране телевизора.       Микки, конечно, возбудился, но на блондинку ему тогда было глубоко плевать. В тот вечер его голову не раз посетила мысль о том, что он бы и сам не прочь был оказаться на ее месте. Он ненавидел себя за такие фантазии, но факт оставался фактом.       С тех пор Микки стал присоединяться к братьям в подобных занятиях. Он глазел на большие члены и накачанные тела порноактеров и истекал слюной, тщательно скрывая от своего семейства, что девушки его совсем не интересовали.       К четырнадцати годам Микки стал запираться в своей комнате и смотреть фильмы для взрослых уже в одиночестве, вскоре открыв для себя мир гей-порно. Его главным фаворитом стал Джеймс Джеймсон*. Статный и сильный, высокий и безумно сексуальный мужчина вытрахивал все силы из невинных по сюжету пассивов. Ох, как же сильно Микки хотел быть на их месте. И он снова ненавидел себя.       К шестнадцати годам Милкович все же смирился. По крайней мере, к процессу мастурбации он стал подключать ещё и пальцы в своей заднице, после чего вскоре понял, что таким образом можно испытывать непередаваемые никакими цензурными словами оргазмы. Попробовать ощутить это с живым человеком, конечно, хотелось, но осмелиться на это Микки не мог. Боялся.       Любые зачатки мыслей Милковича о том, что он хотел бы вступить в романтические отношения или хотя бы переспать с мужчиной присекались на корню воспоминаниями о том, как его отец однажды устроил кровавую бойню в «Алиби» с парнями, которые просто показались ему педиками. Микки буквально душил свои чувства. Прятал их в самый дальний уголок подсознания и закрывал на семь замков, лишь бы не вызывать никаких подозрений у своего семейства. Иногда он даже спал с девушками, когда Колин и Игги брали его с собой на попойки.       Со временем такой образ жизни привёл к тому, что Микки попросту перестал чувствовать. Ему было абсолютно плевать на всех и вся. А чуть что было не так — моментально включалась защитная реакция в виде нецензурных оскорблений и кулаков. Естественно, друзей с таким скверным характером завести было практически невозможно. А уж вторую половинку, так тем более. И Микки смирился с одиночеством, успев прослыть самым отмороженным на голову ублюдком в Саутсайде. И все же, временами ему становилось тоскливо, хоть он этого никогда и не показывал. Особенно в моменты, когда Микки видел милые держащиеся за руку и заглядывающие в глаза друг другу парочки. Какая мерзость. Неужели людям действительно это нравится?       Вот и сейчас, под самый конец его смены в Kash&Grab, в магазин ввалилась одна из таких блевотно-отвратительных парочек. Милкович внимательно сканировал последних посетителей заведения прожигающим насквозь взглядом. Невысокий кудрявый парень и вечно хихикающая смазливая блондинка неспешно бродили между витринами, постоянно о чём-то переговариваясь, но по-моему даже не собираясь ничего здесь покупать. — Я, блять, прошу прощения, но через десять минут я должен закрыть магазин, так что убедительная просьба быстрее шевелить своими булками, — громко произнёс Микки на пределе собственных нервов, мгновенно обращая на себя внимание посетителей.       Парень в ответ лишь окинул его презрительным взглядом, быстро хватая с полки пачку овсяного печенья и продвигаясь к кассе, заодно утягивая свою мерзкую спутницу вслед за собой. Милкович тут же выдавил из себя отнюдь не дружелюбную улыбку, больше похожую на звериный оскал, после чего пробил протянутый ему товар и практически кинул его в лицо раздражающему молодому человеку после того, как тот оплатил покупку.       Едва ли дверь за парочкой захлопнулась, Микки, не долго думая, перевернул табличку «открыто» обратной стороной, дабы его сегодня больше никто не доставал.       Дальше всё происходило на автомате, так же, как и каждый конец рабочего дня до этого: пересчитать деньги в кассе, заполнить бумажки, закрыть все двери в магазине, перепроверить всё ещё раз или два, и, наконец-то, быть свободным. С самого утра Микки Милкович обычно знал, как завершится его очередной вечер. И сегодня всё снова складывалось по привычному сценарию.       Покончив со всеми делами в Kash&Grab, парень направился вниз по улице, намереваясь поужинать в небольшой кафешке под дурацким названием «Пироги Пэтси». Не то чтобы он был в самом деле голоден, просто хотелось посидеть в тишине. Настроение было довольно мрачным, и Микки казалось, будто все прохожие вокруг смотрят на него с отвращением.       На самом деле, если бы это хоть немного зависело от него, Микки бы вообще никогда не выходил из дома. Но у него не было выбора. По крайней мере, пока. Каждый день он должен был идти на работу и зарабатывать там деньги, чтобы хотя бы попытаться однажды съехать от гомофобного отца-садиста.       Микки очень скучал по маме. Когда-то они жили как нормальные люди, большой и дружной семьёй. Терри не размахивал кулаками по каждому поводу и без. На кухне всегда пахло вкусной едой. А единственной проблемой самого Микки в те времена была жадность Игги, который никогда не хотел делиться с братьями своими игрушками.       Но рождение Мэнди в семье Милковичей разделило жизнь на «до» и «после». Мама умерла во время родов такой долгожданной для всех девочки, и Терри после этого полностью слетел с катушек.       С того дня Микки и его братьям постоянно прилетало от отца. За то, что разбросали игрушки. За то, что загулялись после школы. За то, что громко включили телевизор. Микки не помнил с тех пор ни одного спокойного дня без кулака Терри перед своим носом. Отец постоянно напивался и ломал в их доме всё, что попадалось под руку, в том числе, психику своих детей.       Единственным человеком, которого он никогда не трогал, была Мэнди. Терри едва ли не круглосуточно говорил ей, что она очень похожа на мать, и только лишь заливался крокодильими слезами при виде дочери, если натыкался на её присутствие в пьяном состоянии.       Сам Микки не раз задавался вопросом, как бы сложилась его собственная жизнь, если бы мама была жива. Возможно, отец, в таком случае, даже спокойно принял бы его ориентацию, и Микки был бы от этого бесконечно счастлив. Но мамы не было. Как и не было в принципе ни одного по-настоящему близкого человека рядом с Микки.       Зайдя внутрь заведения и приземлившись за самый дальний и неприметный столик, парень заказал себе стакан крепкого кофе и большой гамбургер. В кафе было пусто, лишь за барной стойкой работал какой-то тип, который не обращал на него никакого внимания. Микки это очень успокаивало. План под названием «посидеть в тишине», судя по окружающей его обстановке, был сегодня вполне осуществимым.       На душе было тяжело и тоскливо. Да еще и эта чертова метка на запястье, которая ему, как кость в горле. Он не мог понять, что с ним происходит. С одной стороны, он хотел прямо сейчас провалиться под землю, с другой — очень хотел хотя бы одним глазком взглянуть на того парня, что был ему предначертан. Черт, да это просто невообразимо! Микки хотелось утопиться в этом грёбаном горьком кофе. Погрузиться во мрак, в пустоту прямо здесь и сейчас. И тогда, возможно, наступит хоть какое-то облегчение. Он бы даже напился, если бы был уверен в том, что по пьяни не натворит какой-нибудь хуйни. Сегодня это казалось вдвойне опасным занятием.       Еле-еле покончив с приёмом пищи, Микки оплатил счёт и направился в сторону дома, с каждым шагом всё сильнее ощущая тяжесть в грудной клетке. Таймер на запястье показывал жалкий десятиминутный остаток времени, через которое должно было произойти самое страшное событие в жизни Милковича.       Остановившись неподалёку от располагавшегося рядом входа в метро, парень закурил, понимая, что не дотерпит до дома в таком расшатанном состоянии. Однако порции никотина не помогали успокоиться от слова совсем. Чем сильнее время приближалось к нулю, тем сильнее Микки трясло от ненависти к самому себе и собственным предпочтениям.       Докурив сигарету и выбросив бычок куда-то в неизвестном направлении, Милкович практически влетел в здание метро. Добравшись до одного из путей, Микки вновь оглядел запястье. Оставалось лишь несколько секунд до неминуемого конца всего и вся в его жизни. Впрочем, как и до прибытия электрички.       Милкович глубоко вздохнул, нервно оглядываясь по сторонам. Решение проблемы пришло на ум практически моментально, едва ли парень успел заметить вдалеке признаки приближающегося транспортного средства. Сейчас он прыгнет прямо на рельсы и покончит со всеми своими страданиями раз и навсегда. Он освободится. Прямо сейчас… Раз… Два…       На счёт три Микки собрался было сделать шаг вперёд, дабы расположить своё тело прямо перед проносящимся на всех парах поездом, однако в самый последний момент кто-то практически за шкирку оттащил его на безопасное расстояние и повалил на мраморный пол с недовольным выкриком: — Тебе что, жить надоело, психопат хренов?!       Открыв глаза, Микки увидел перед собой лишь веснушчатое лицо нависшего над ним рыжеволосого мальчишки, который заглядывал ему прямо в душу испуганными зелёными глазами. Милкович вдруг почувствовал, как его запястье словно пронзило огнём. Казалось, оно могло вот-вот вспыхнуть и испепелить всё вокруг своим искромётным пламенем.       Вся жизнь за одно мгновение пронеслась перед глазами парня. Живот скрутило, грудную клетку сдавило ещё сильнее чем раньше, да так, что стало абсолютно нечем дышать. Пульс, кажется, участился раза в три, а сердце готово было вот-вот выпрыгнуть наружу. По-моему, он только что встретил своего соулмейта и уже лежит прямо под ним на мраморном полу метро, с точно таким же испугом всматриваясь в глаза напротив. Блять… Блять. Блять! — Слезь с меня, полудурок! — опомнился Микки, резко отталкивая от себя рыжего и моментально вскакивая на ноги.       Дальше всё было как в тумане. Милкович совершенно не помнил, как добрался до собственного дома. Он бежал по вечерним улицам Саутсайда в состоянии аффекта, ни в коем случае не оглядываясь и не обращая внимания ни на что вокруг. Перед глазами всё ещё перманентно стоял образ веснушчатого мальчишки с огромными по-детски наивными глазами. И от этого, если честно, хотелось выть.       Лишь оказавшись внутри своего жилища и почувствовав знакомый запах сигаретного дыма вперемешку с перегаром, Микки более-менее пришёл в себя и начал мало-мальски соображать. — Эй, братец, как жизнь? — на лестничном пролёте замаячил силуэт Колина.       Всё ещё не зная, как теперь существовать с новым грузом на душе, Микки промолчал в ответ, снимая свою ветровку и вешая её на крючок в прихожей. — Ой, кажется, кто-то сегодня встретил свою подружку! — ахнул старший брат, в мгновение ока оказавшись рядом с младшим и хватая того за запястье, на котором вместо таймера теперь красовались две буквы «IG». — Ну и как она, Мик? У неё большие сиськи? Она хоть симпатичная? — Да отъебись ты от меня! — резко бросил Микки, всеми силами пытаясь отмахнуться от брата. — Дай пройти! — Чего вы орёте тут как мартовские кошки, ублюдки хреновы? — из-за двери гостиной тут же показалось недовольное лицо Терри. — Бать, Микки, кажись, сегодня встретил свою будущую жену! — ответил отцу Колин, вызывая в душе младшего Милковича ещё одну волну гнева. — О-о! Мой мальчик, наконец, вырос! Давай, выкладывай, какая она! — Терри заметно приободрился, устраивая допрос сыну. — Ну… Она рыжая. У неё зелёные глаза и довольно милое личико, — сухо ответил Микки, стараясь избежать дальнейших расспросов. — Хах, рыжая, значит. Что ж, уже хорошо, что не черномазая. А фигурка как? — Обычная вроде, — парень на секунду скривился от расистского высказывания Терри, а затем, пожав плечами, двинулся на второй этаж, в свою комнату.       Едва оказавшись внутри, Микки заперся на замок, всеми силами стараясь избежать дальнейших вопросов от родственников. Обессилено плюхнувшись на кровать, Милкович закрыл лицо ладонями и тяжело вздохнул. Метка всё ещё горела, хоть и не так сильно, а образ мальчишки никак не хотел покидать его голову.       Микки взглянул на своё запястье. Инициалы соулмейта на нём выглядели как дурацкая парная татуировка, а при мысли о том, что у того парня, должно быть, сейчас красуются на руке такие же буквы, только в виде «MM», становилось ещё хуже. Неужели этот дурацкий символ действительно что-то значил? «IG»… Как его вообще, блять зовут, что за буква дебильная? Иден? Ирвинг? Исаак? А может, просто идиот?