Никогда не говори «никогда»

      Эрик Слингби не хотел становиться жнецом. Слишком грязная и скучная работенка - нечто среднее между бухгалтером провинциальной конторы по продаже пиломатериалов и социальным работником с лицензией на убийство. Пришел, увидел, сверился с ведомостью, прикончил, снова сверился с ведомостью, упаковал душу, заверил печатью, вернулся в отдел, написал отчет, поставил визу согласования, получил новый список. Сплошные банальность и предсказуемость, хотя жнецы мнят себя крайне важными персонами. Ха! Все в департаменте ходят по струнке, не поднимают глаз от бумаг, а собственное мнение им заменяют должностные инструкции - дрессированные блохи, вот они кто. Угораздило же его попасть на эту каторгу, где чем ты тоскливее выглядишь, тем больше шансы на повышение.       Нет, конечно, даже здесь встречались исключения - в некоторых даже после смерти жизнь бурлила ключом, да еще как! Неизменного героя дня, диспетчера Сатклиффа, все считали чокнутым и старались не попадать с ним одну смену, но Эрик им втайне восхищался - вот кто не боялся баламутить в открытую. Сатклифф не носил похоронного черного костюма, не стриг волос и говорил всё, что в голову взбредет, даже не понижая голоса. Правда, в этой самой нестриженой голове по большей части находилось место одним только непристойностям, но каким же приятным разнообразием было послушать его соленые шуточки после бесконечного и малопонятного еще для стажера Слингби жужжания про формуляры Н-1, предписания 868944-02/д и квартальную статистику отгрузки. Приятным открытием стало для Эрика то, что всегда прямой как палка и примерно такой же веселый, как надгробная плита, начальник отдела Спирс всегда отворачивался и смотрел в другую сторону, когда жнец в красной одежде оказывался неподалеку, причем «слепая зона» вокруг скандалиста распространялась достаточно широко, чтобы прятать тех, кому хватало ума держаться поблизости. Однако оберег в лице Сатклиффа был под рукой не всегда, и тогда приходилось сбегать на крышу.       Крыши Эрику нравились всегда, еще при жизни, недаром же он работал кровельщиком, а на том, что он погиб, свалившись с высоты пятидесяти метров, заострять внимание было вовсе не обязательно. Наверху он чувствовал себя лучше всего - он мог хотя бы некоторое время побыть сам по себе, снять очки, под которыми нестерпимо чесалась переносица, и расстегнуть все пуговицы на рубашке. Да и плевать на запреты и правила сверху было, конечно, удобнее, чем находясь с ними на одном уровне. Но и там ему не всегда удавалось скрыться от существа по имени Алан Хамфриз, образца идеального сотрудника, послушного всем вышестоящим, на беду Эрика вообразившего, что они якобы друзья.       Этот зануда словно чуял, где Эрик прятался от тренировок и инструктажа, хотя тот каждый раз менял места отдыха, и считал своим долгом напомнить, сколько часов и с каким оружием у них не было отработано. Иногда разморенный солнечным теплом Эрик только потягивался, устраиваясь на жестком металле поудобнее, и дремал, пока Хамфриз бубнил что-то о высоком доверии, ответственной миссии и незаменимости жнецов, о предстоящих выпускных экзаменах и выговорах, которые непременно, еще на этой неделе, нужно погасить. В те дни, когда горе-напарник донимал его особенно сильно, он задавал Хамфризу трепку. Прилипала же сам хотел тренироваться, разве нет? Однако отвадить эту пиявку никак не получалось. Он лишь вежливо улыбался, отряхивал от пыли свой аккуратненький пиджачок и принимался за старое - зудел-зудел-зудел, пока у Эрика не начинала болеть голова и он не соглашался пойти и заняться делом.       Хуже всего было то, что с виснущим на нем Хамфризом Эрик никак не мог бунтовать как следует. А ведь попыток было предпринято немало, но все они заканчивались какой-то ерундой. Взять хотя бы случай с очками. Эрика неописуемо раздражала близорукость, свойственная всем жнецам. Он-то всегда прекрасно видел и еще помнил, каково это - не нуждаться в надетых на нос стеклах. А когда он растоптал свои очки, решив, что лучше будет сослепу натыкаться на стены, но никогда больше не наденет этакую дрянь, испуганно причитающий Хамфриз какими-то правдами и неправдами достал ему новую пару, не доводя этот случай до сведения начальства, которому очень не нравилась порча выдаваемого организацией имущества. Пришлось, поругивая глупых энтузиастов, сдаться и надеть - не втягивать же невиновного в неприятности? Но больше, чем провал акции протеста, Эрика расстроило то, что дурачок даже не понял, что очки были уничтожены нарочно. Как не понял и того, зачем Эрик изменил прическу, сотворив из волос нечто невообразимо нелепое, чего Спирс ему уже не простил и за что наказал, заставив перепечатывать для архива заполненные от руки отчеты придунайского региона за шестнадцатый век.       Несколько недель бунтовщик провел в душной комнатенке, медленно (он не умел обращаться с машинкой) выстукивая по клавишам слово за словом. Он бы, наверное, умер от навеваемой бессмысленным занятием меланхолии, если бы Хамфриз с огромным риском не пробирался к нему ночь за ночью, чтобы помочь. Первое время Эрик гнал сообщника, бросая в него папки потяжелее, но потом сообразил, что приносить себя в жертву не запретишь, да и дремать на кипе досье под ровный перестук, пока за тебя работает услужливый дуралей, было довольно приятно и, главное, абсолютно ничего ему не стоило.       Несколько раз Эрик предпринимал попытки понять, зачем такой приятель, как он, сдался Хамфризу, но спрашивать напрямик не хотелось, а сам он настолько не привык ставить себя на место других, что никаких жизнеспособных версий у него так и не сформировалось, поэтому он махнул на придурь коллеги рукой. Разве что порой его беспокоила противная мысль: а не решил ли Хамфриз подружиться с ним из жалости? Таких записных праведников пряником не мани, дай только спасти для общества кого-нибудь безнадежного, заставить, как всех, плясать под одну дудку, чтобы восстановить вселенские мир и покой. Конечно, до того уже случалось, что Эрика хотели вывести на ровную дорожку и впоследствии раскаивались в трате сил и времени, но никто еще не занимался этим неблагодарным трудом так долго и упрямо, как Хамфриз. Подобные догадки действовали на нервы и мешали спокойно спать. Неужели кто-то возьмет над ним верх? Уж он для себя твердо решил: пусть хоть тысяча лет пройдет, но никогда несгибаемый бунтарь Эрик Слингби не станет водить компанию со слюнтяем Аланом Хамфризом. Никогда.