La vie en gris

Août / Август 1979

Близилась осень, и кроны деревьев были уже скромно позолочены, но туман, частый гость здешних мест, как будто нарочно приглушал особо яркие цвета. Воздух сырой, насыщенный озоном от серии дождей и гроз. Под ногами слякоть, небо затянуто угрожающе тяжелыми тучами. Место всё же, стоит признать, поразительно живописное, но Делла редко давала себе труд выбраться из своей хронической меланхолии, чтобы оценить мрачно-прекрасные виды в полной мере. Может, это неправильно, но их новое, такое непривычное место жительства она воспринимала почти как данность. Не задумываясь о том, что годами ранее и мечтать о таком не смела. В груди слишком сыро и слякотно, подстать погоде, для чистого восхищения, без горькой примеси. Вот и сейчас — совершенно безразлично пересекла уже засыпающий, но впечатляюще ухоженный сад, по длинной аккуратной тропе дошла до парадного входа, поднялась по каменным ступеням и, не оборачиваясь на уже привычный сумеречный пейзаж, остановилась перед дверьми, которые магическим образом открылись перед ней сами — у неё были заняты руки. Тут же, как по щелчку, включилось фоном нервирующее гнусавое ворчание, пока домовик принимал сумку с книгами. Делла различила лишь «магловское», «опять», «погань» и «сожгу». — Снова что-нибудь с ними сделаешь, и прислуживать потом будешь культями. Ты меня услышал? Кикимер в ответ на эту угрозу лишь что-то маловнятно пробурчал и скрылся на лестнице, чтобы отнести книги — оставалось надеяться — в домашнюю библиотеку. В этом доме было немало книг, пусть и частично пришедших в негодность без должного ухода за все те годы заброшенности. В основном, французских, которые Делле пока не давались. Были, конечно, и на английском, но все они исключительно магические. Делла тосковала по писателям-маглам. По древнеримским поэтам, по классикам девятнадцатого века, по современным новеллистам. Одним из первых её дел в Ренне было отыскать магловские книжные и библиотеки, чтобы хоть чем-то наполнять свое здешнее бесполезное существование. Кикимер, безусловно, счел это осквернением неприкосновенной магической обители. Свой недавно приобретенный том сочинений Эдгара По она отыскала в саду под окнами. То, что от него осталось, потому что в тот день шли ливни. Размазали по промокшим страницам чернильные слова и расклеили переплет. Магия быстро привела несчастливца в порядок, но, например, роман Стокера реанимации не подлежал: его останки тлели в камине и опознались лишь по узнаваемому готическому оформлению некоторых выживших страниц. Чудо, как Делла ещё не обезглавила несносное чудище. — Ещё немного, и ты в своих угрозах станешь отдаленно походить на мою мать, — прозвучал из гостиной голос, в котором даже отсюда читалась эта привычная легкая насмешливость. Когда Делла показалась на пороге межкомнатной арки, Блэк свой взгляд на неё не поднял, но небрежно уточнил: — Это не комплимент. Вот уж наверняка. Делла не ответила, неспешно расстегивая пуговицы верхней мантии, чуть влажной от сырости вечернего воздуха. Взгляд её незаинтересованно блуждал по уже знакомой гостиной и по итогу не имел больше варианта, кроме как вернуться к исходной точке — Блэку. Выхватывая заодно и стол, над которым тот склонился. По столу расстелен какой-то широкий кусок пергамента, почему-то сильно занимающий сейчас внимание Блэка, хотя Делла не помнила, когда в последний раз видела его по-настоящему заинтересованным хоть в чем-нибудь, кроме крестража. — Что ты делаешь? — уже избавившись от сырой верхней одежды, спросила она, подходя ближе. — En français, Айвз, — сухое напоминание. Делла с легким раздражением поморщилась: — Мерлин, sérieusement, ton français me donne mal à la tête. Блэк вечно требовал от неё изъясняться по-французски, там, где она точно уже умеет и знает — то есть использовать разного рода простые грамматические конструкции с элементарной, общеупотребляемой лексикой. Безусловно, тут не поспоришь, учить язык таким образом получается куда эффективнее, но, когда только-только возвращаешься из центра города, где и так из каждого угла звучит чужая речь, последнее, что тебе хочется — мучить мозг ещё и дома. — Крайне, конечно, целесообразно — произнести полноценное предложение вместо одного элементарного вопроса. Делла хотела бы как-то этот иронический укол прокомментировать, но все мысли разлетелись пухом, когда она уже подошла ближе к столу и сама увидела объект его внимания. Увидела — отдаленно знакомую потертую шероховатость старого пергамента. Чернильные линии, вырисовывающие узнаваемый фундамент. — Это… та Карта? Глупый вопрос, даже не требующий ответа. Заданный только бы не пропадать в прошлом, требовательно её сейчас завлекающем. Её бессмысленное расследование. Его напичканная защитными чарами комната. Тумбочка и сундук. Сломанная рука. Делла была уверена, что карта куда-нибудь пропала. Кикимер, когда старших Блэков однажды не было дома в Лондоне, незаметно забрал большую часть вещей своего хозяина и перенес сюда, но карта-то… зачем ему?.. — Зачем ты её достал? — Стало интересно взглянуть, что со школой сейчас. Блэк так и не поднимал на неё глаз, и Делла не могла различить: потому ли, что так уж увлечен картой, которую, вероятно, и так знает вдоль и поперек, или же потому что предпочитал не видеть её реакцию на артефакт, позволивший ему устроить из школы непроходимый лабиринт с минимальным шансом на выживание. Удивительно, что он вообще её не спрятал, стоило Делле оказаться на пороге дома. Ведь это то, что они оба делают весь этот месяц — прячутся. Притворяются. Носят маски, отыгрывая непонятно перед кем нужные роли. Прошлого не было. Эти двое — всего лишь ровесники, вынужденные жить вместе. Не Инквизитор / Пожиратель Смерти / самый разыскиваемый нынче преступник Магический Британии. Не жертва / одна из нынешних мишеней Пожирателей Смерти / укрывательница того самого разыскиваемого преступника Магический Британии. Если бы не изучение французского и попытки уничтожить крестраж, непонятно, говорили бы они вовсе, ведь почти любой разговор рисковал свестись к школьным временам. И теперь, вот, так непривычно беспечно. Открывалась нараспашку дверь в прошлое. Судя по карте, школа сейчас почти пуста. Только призраки и редкие точки с именами преподавателей сновали по замку. — Весной здесь и вовсе никого не было, кроме призраков, — сообщил он, пока Делла продолжала блуждать взглядом по нарисованным коридорам. Значит, уже возвращаются. Школа возвращается. Постепенно встает в прежнюю, разваленную на куски колею. С сентября двери откроются и для учеников. Для тех, кто осмелится вернуться, потому что, пусть имя преступника и известно, невозможно предугадать, не повторится ли история вновь теперь уже с другим злодеем в главных ролях. Не вернется ли тайно Блэк, судьба которого никому так и не известна. Делла не знала, вернулась бы она или нет, останься она в Британии. Когда-то в другой жизни думала о том, что покинет школу лишь временно, обязательно потом сделает всё, чтобы закончить образование, но с каждым днем и месяцем её страх только больше густел, затвердевал, запирая её непробиваемыми стенами в нескончаемом ужасе. Сейчас уже от этого ужаса остались разве что вросшиеся обломки, которые так просто не достанешь, но которые и не портили ей жизнь так сильно, как прежде. Во всяком случае, путей обратно всё равно нет. Делла потянула руку к пергаменту, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Блэк лишь показал небрежным жестом, что карта в её распоряжении, и чуть отошел от стола, позволяя ей подойти ещё ближе и рассмотреть внимательнее. В груди копилось мерзотное щемящее чувство, оттого, как он использовал этот уму непостижимый артефакт, но чистейший интерес был сильнее, перекрывал всё остальное и глушил неприятные мысли. Делла с нескрываемым любопытством раскладывала шуршащие развороты, открывая взору, наряду с некоторыми неизвестными ей помещениями, всё больше знакомых уголков. К примеру, один конкретный этаж. Одну конкретную уборную. Делла зависла на линиях, очерчивающих женский туалет, отчетливо представляя неподвижную, на долгие часы замершую точку — со своим именем. «Когда ты лежала без сознания, я тебя не трогал» В момент, когда он это сказал в мае, Делла с желчью в мыслях и на языке думала о том, какое же, надо же, благородство, не тронуть её, хотя никакое благородство не помешало ему убить цепочкой вусмерть пьяного Дирка или воспользоваться чувствами Софи, заманивая её в ловушку. — Почему? — неожиданно спросила она. — Ты не воспользовался возможностью, хотя знал, что я без сознания. Почему? К чему была вся та коридорная беготня? — Ты бы предпочла просто не проснуться? Почему-то садануло по её спокойствию. Несильно. Без глухого треска, но кости всё равно загудели от раздражения. Это ведь не ответ. Суть не в том, чего она хотела бы, а чего нет. И это слегка так выводило — когда он подобным образом изворачивался, уходя от прямых вопросов. Ей бы вовсе этих вопросов никогда не задавать. Ну правда. Задавала. Сейчас, зачем-то — напрямую. Рубя сплеча, неожиданно для себя же: — Когда началась твоя мной одержимость? Его взгляд дрогнул. Изумление растеклось по светло-серым радужкам, и брови слегка приподнялись. Да, может, слишком сплеча. Может, стоило подобрать любое иное слово, но эта задача уже не из легких, потому что никакому описанию вся та путаница не поддавалась. Делла часто пыталась собрать цельную картину произошедшего по разрозненным кускам, и всегда её ждал неизбежный в этом провал. Складывая деталь за деталью, натыкалась на тупики, на несоответствие и несовместимость частей паззла. Вся эта тема его к ней необоснованных чувств всегда была пугающей, непроглядной, но она пыталась. Понять. Всесторонне осмыслить. Можно подумать, что в тот период всё и началось, раз он дал ей шанс выжить, но та недо-дуэль в коридоре — полноценным боем это не назвать, Делла была и всё ещё остается бесконечно слабой в сравнении с ним — казалась вполне себе убедительной. Вполне себе угрожающей её жизни. Тогда, вероятно, после? Раз в лазарете он снова ничего ей не сделал? А там и вечер Слизнорта… но после него — очередная попытка убить. Делла не понимала. Ничего. Наверное, после таких вопросов нормальный человек чувствует… неловкость? От настолько бесцеремонного выпада? Ей трудно припомнить, что такое неловкость. Взять только ту её январскую вылазку в мальчишескую спальню: всё, что она чувствовала — адреналин. Страх быть пойманной и страх, когда пойманной оказалась. Ни капли стыда. Сейчас, после всех событий — тем более. От стандартного набора эмоций у неё осталась убогая кучка, притом далеко не всегда работающая исправно. Мозг настолько привык к острому чувству ужаса, что все остальные эмоции на его фоне блекли и ощущались скорее незначительной, навязчиво жужжащей на фоне мухой. Так и смотрела на Блэка в ожидании, но тот как будто всё ещё пытался вдуматься в вопрос, как если бы тот был лишь набором непонятных букв. Вздохнул, чтобы что-то ответить, но в итоге, задержав на секунду в легких воздух, просто выдохнул его обратно, устало сдавив пальцами переносицу. — Я не знаю. — Блэк. — Она настаивала. Он раздражался: — Представь себе, я и сам был бы не прочь это узнать, но я не знаю. Усмехнулся невесело и качнул головой, как если бы всё ещё не мог поверить, что она правда это спросила. Сколько угодно он мог демонстрировать своими поступками прозвучавшее, но устно к этому притрагиваться было будто нельзя. Табуированная тема. И он рыскал взглядом по её лицу, словно ища намеки на несерьезность, ища трещины в этой её уверенности и ожидании ответа. Это просто нелепо. Нелепо, но он правда развил эту тему: — Точно не в тот период. Раз уж ты так жаждешь знать: в тот период я был вполне тверд в стремлении с тобой покончить. Потому что ты была проблемой. Стала проблемой. — До этого ей не была? — сама же поразилась спокойствию в своем тоне; простые вопросы, простая беседа... — Пока не стала играть в детектива? Нет. По правде сказать, Делла с трудом переносила свои же расспросы, все подобные моменты. Жаждала их и ненавидела. Узнавать больше. Резаться о правду, о все новые подробности, но упрямо продолжать спрашивать. Как наркотик, который тебя губит, но ты точно не сможешь, да и не хочешь, от него отказаться. Травишься, давишься, продолжаешь. От его ответа заскрипели механизмы в голове, зарождалось какое-то терпкое осознание, но Делла предпочла пока отложить его на потом, не упуская сейчас нити разговора, раз уж дверь в прошлое распахнута так широко, и неизвестно, когда это повторится. — Даже если я не была проблемой, я была легкой мишенью. Почему не раньше? — Твоя тетрадь. Из-за неё. Как выстрел по виску, притом уже использованной ранее пулей. И без того уже окровавленная, царапнула снова череп. Тетрадь. Снова тетрадь. Эта мысль была слишком неправильной, и попытка вдуматься в неё отдавала резью, причиняла какой-то фантомный дискомфорт, простое нежелание признавать. Делла помнила все те утра, в которые ненавидела зеленый цвет своего факультета. Когда просыпалась с мыслью, что могла бы не проснуться. Просыпалась, не зная, доживет ли до вечера. Думая о том, почему её ещё не убили, если убийца со Слизерина. Причина снова крылась в тетради? Серьезно? — Как ты вообще её стащил? — Практика по травологии, — будто нехотя ответил он. Делла вскинула брови. — Не помнишь? Наши рабочие места были неподалеку. Ты отошла к Стебль за советом. Оставив свой рюкзак у парты. Вот как. Так вот просто. Всё так просто… Оставила рюкзак без присмотра. И целые недели мучительных поисков после этого. И кровопролитная череда событий от созданного благодаря ней заклятья. — Всё? Допрос окончен? Делла слабо скривилась от формулировки. Но кивнула. Да, с её стороны — да. Его черед: — Как ты вообще умудрилась потерять сознание посреди дня, пока по замку ходит убийца? О, это почти смешно. Он спрашивал это так, будто он был одним из тех немногих, кто за неё переживал, а не тем самым убийцей. «Жизнь, должно быть, не слишком тебя жалует». Каким же он все-таки был ублюдком… Был? Делла всё ещё не понимала в полной мере, как ей можно просто взять и внезапно начать относиться к нему кардинально иначе, словно это два разных человека, тогда и сейчас. Но и вязнуть во всей этой путанице сейчас не хотела тоже. Ответила все тем же ровным, поразительно спокойным тоном: — Стресс, недоедание, курение… думаю, ты представляешь — отвратное сочетание. Предполагалось, что после этого никогда сигарету и в руки не возьму… — безразлично повела плечом. — Обещала себе бросить. — И как, вышло? — не вопрос. Неприкрытая издевка. Делла только глаза закатила. На большее её не хватило, потому что внутри потихоньку потягивалось уже непонятное истощение — от этого разговора, от немалой дозы новой информации, которую ещё нужно как-то утрамбовать в голове наряду со всей другой. Особенно тяжко прорезалась одна определенная мысль, которую она минутами ранее откладывала. Теперь — позволила ей разрастись, накрыть разум. Мысль, от которой, вероятно, ещё полгода назад она окунулась бы в дичайшую истерику, отказываясь в это вдумываться, но теперь осознание просто селилось внутри, как множество мерзейших заноз. Делла не была проблемой, пока не взялась за расследование. Блэк не планировал её убивать. Планировал просто использовать её тетрадь для убийства других и за счет этого, выходит, даровать жизнь ей самой. Всего этого могло просто не быть. Никаких месяцев ожидания своей смерти, никакого коридорного марш-броска наперегонки со смертью и пряток в шкафу... Если бы Делла не ввязывалась. Как он там говорил? Так и говорил, кажется? «Во что ты пытаешься ввязаться?» Он буквально предупреждал. — Шалость удалась, — его голос вырвал её из этой топи, и она едва не вздрогнула от внезапного абсурда этой фразы, обращенной явно не к ней. Взглядом выцепила, как чернила на карте, под властью приложенной к ним палочки Блэка, стали стремительно исчезать на уже свернутом небольшом куске пергамента. Шалость удалась… Делла не понимала, почему почувствовала от этого что-то смутно знакомое. Странное, колющее ощущение. Как если бы что-то такое уже слышала, но она была уверена, что это бессмысленное словосочетание слышит впервые. А шестеренки мозга всё крутились. Выдвигая на первый план её памяти то короткое, секундное воспоминание, что успело за эти месяцы уже затупиться и выцвесть. — Какая формула, чтобы чернила появились? — спросила, кажется, даже прежде, чем мысль успела в полной мере обрести форму. Да. Допрос, кажется, не окончен. Сперва глаза Блэка кольнули её новым недоумением, но затем он, вероятно, стал понимать, к чему это. Понимать, что там, в кладовой, она слышала. Конечно, она слышала. И ей стоило самой догадаться — давным-давно. Блэк всё равно озвучил: — «Торжественно клянусь…» — Ты знал, где я прячусь, — очередная констатация факта, ещё прежде, чем он успел до конца произнести. — Почему ты ушел? Если ты мог… — Преподаватели. Приближались к кабинету. Наверное, было бы попросту несуразно впадать от этого в ужас, всё-таки она в любом случае была в шаге от своей смерти в тот момент — что с картой, что без. Делла месяцами существовала бок о бок со Смертью, ожидающей, когда же везение вечно-выживающей слизеринки закончится и её можно будет забрать, но вечная череда случайностей выступала тому преградой. Преподаватели — лишь очередная случайность. И всё равно осознавать, что он буквально видел её, видел точку её имени, в нескольких шагах от самого себя, пока она тряслась от ужаса, зажимала себе рот рукой, лишь бы не выдать и звука, и считала жалкие секунды до смерти, ощущалась очередной заостренной щепкой меж ребер помимо всех прочих. Делла утомленно-тягостно вздохнула. Пора завязывать с вопросами. Задаст последний, завершающий, и на этом всё, чтобы к теме этой карты больше не возвращаться. Неуверенно взяла её со стола — теперь это всего лишь всё тот же пустой старый кусок пергамента, который она видела когда-то. Задумчиво разгладила слегка мятый уголок. — Почему это вообще существует? Я читала Историю Хогвартса. Там ни единого упоминания. — Потому что её создали пару лет назад. Мой брат с его дружками. Что? Делла вперилась в него пораженным взглядом. Кто её создал? Не послышалось? Или он, может, шутит? Какая-то кучка школьников взяла и создала просто немыслимый по своей значимости и широте применения артефакт? Но Блэк не выглядел так, словно прозвучавшее сейчас — шутка. Абсолютно точно. Не выглядел. Из легких едва не вырвался нервный смешок. Господи-боже. Хорошо. Ладно. Мысль, что какие-то ученики, те, кого Делла почти знала лично — та знаменитая неугомонная шайка влипающих во всевозможные неприятности гриффиндорцов — сотворили такое, она отодвинула в дальний угол, чтобы уделить ей время как-нибудь потом. Сейчас — потратила остатки своих сил на то, чтобы вникнуть в иное. Ей почему-то думалось, что он, наверное, раздобыл карту там же, где и вторую палочку. Купил в Лютном переулке или отыскал на чердаке своего древнего дома. Но, получается, он… стащил?.. снова стащил?.. у своего же брата? — Что у тебя за маниакальная тяга впутывать в свои преступления других? Его пасмурные глаза сверкнули чем-то сложно различимым, и Делле это не понравилось. Какая-то злая искра. Как если бы её фраза была лишней, но как она может быть лишней, если это, ну серьезно, просто верх жестокости — раз за разом вешать на других свои грехи, используя то, что им важно? Ответа она и не ждала, спросила следом: — Ты не собираешься возвращать? — Зачем? — «Зачем»? — её смешок выдался натянутым. — Это их собственность. Следом за его взглядом к этому холодному сухому оттенку присоединился тон: — Они уже давно выпустились, она им ни к чему. Ей это не нравилось. Не нравился этот взгляд и этот голос. Да что с ним такое? Блэк протянул руку, чтобы забрать. Делла не дала. Отвела чуть назад, заставив его замереть с недоумением и вопросом в глазах. Настаивала: — Это их собственность. Тебе она тоже больше не нужна. Воздух потрескивал начинающей зарождаться злостью. Сдержанной, непрямой. Читающейся лишь в чертах, которые Делла уже успела узнать слишком хорошо, чтобы не различать, когда он зол. Лучше бы не различала. Потому что он даже не повышал тон, не сжимал челюсть, наоборот — опустил руку, как будто сдаваясь. Но внутренности у Деллы всё равно тревожно сжимались, словно она ступала на тропу, которая абсолютно точно заведет её не туда, куда следовало бы, но она даже представить не могла, куда именно. И откуда вообще могло взяться это чувство после стольких дней относительно терпимого сосуществования друг с другом... Делла не сказала и не сделала ничего, чтобы заслужить сейчас эту злость. Он настолько не хочет отдавать долбанную карту? Или это она так расшатала его самообладание теми вопросами ранее? Быть может, и то, и другое? — Ты думаешь, им будет очень здорово узнать о своей причастности? — продолжал он. — Вспомни, каково было тебе. — Но ты всё равно отдал мне. Линия его губ раздраженно скривилась. — Не делай вид, будто не понимаешь, что тогда это был всего лишь предлог. Конечно. Конечно, понимала. И тем не менее — он отдал. — Блэк. — Делла не собиралась так просто сдаваться. — Если вдруг в замке появится очередная угроза, Ордену будет куда проще, если… — Это действительно то, что тебя заботит? Делла сощурилась. Смотрела на него непонимающе. Что ещё её могло бы заботить? Ей-то выгода персонально какая от этого всего? Он подошел чуть ближе, и Делла возненавидела момент, когда сердце тревожно от этого дрогнуло. Он не причинит тебе вреда. Ему незачем. Успокойся, ему незачем. — Или тебе просто претит мысль, что ты одна знаешь о своей причастности? Хочешь, чтобы кто-то с тобой разделил ношу? — Что за глупость? — её голос не выдавал тревоги, звучал, благо, просто устало, как если бы он действительно просто болтал околесицу, но если бы это было истинным бессмыслием, грудную клетку бы так скотски не щемило. — Или, может, ты просто хватаешься за любой шанс вернуться в Британию? То крестраж, то Карта — ты просто мечтаешь снова оказаться там, не так ли? Но, Айвз, брось эти игры, силой тебя здесь никто не держит, тебе не нужно искать поводы отправиться туда, ты можешь хоть вернуться с концами — плевать. Но ты должна понимать, что, если попадешься Пожирателям, справляться тебе уже придется без меня. И если только ты не хочешь утолить свою внезапную жажду… Поток этой неожиданной, совершенно беспочвенной речи, сказанной почти на одном дыхании, оборвался внезапно. Блэк сам осек себя, почти вовремя, как будто в голове щелкнуло переключателем, и он вдруг опомнился. Что говорит. Что хотел сказать, но не сказал. Пускай слова, прогремевшие у нее мгновенно в голове, из его уст не прозвучали, сложно не понять, не соскрести неозвученный смысл по крупицам, не слепить всё из этого привычно язвительного, но непривычно злого тона. Если весь остальной его монолог вполне терпим, местами заслужен, то последняя фраза — несправедлива. Отвратительна. Он решил ткнуть её в факт того её внезапного и уже почти забытого желания убить? Он? В груди сжалось клубком ощущение неправильности. Как будто это произнесено быть не должно, точно не из его уст, потому что это попросту странно — так много сделать ради неё, чтобы потом неприкрыто лить подобную желчь. Затрагивать тему, которую он, кажется, сам рассудил закрыть всевозможными печатями и никогда даже намеком не упоминать. Про ту ситуацию с Кикимером он порой мог разве что безобидно уколоть. Про Крауча не говорил вовсе, ни единого слова за все эти дни, просто вычеркнуто из списка допустимых тем, и всё. Что сейчас? Почему сейчас? Что за внезапно агрессивная защитная реакция на её вроде бы вполне адекватную позицию? — Потрясающе, Блэк, — сухо, холодно. Кинула карту обратно на стол. — Очень лестно, спасибо. В его глазах — будто бы — блекло мелькнувшая тень сожаления? Или она выдает желаемое за действительное? Но оттенок его глаз правда уже не казался потемневшим, грозовым, как совсем недавно. Стремительно менялся. Блэк качнул головой, словно пытаясь отмахнуться от каких-то мыслей, от только что произошедшей и прозвучавшей несуразицы. Её же взгляд, изучая его черты в попытке разобраться, что за чертовщина с ним происходит, уцепился за край серебряной цепочки, выглядывающий из-за расстегнутого на одну пуговицу воротника рубашки. Медальон. Сколько бы времени ни прошло, до неё всё так и не доходит, с чего Блэку вообще его носить... В голове начала неуверенно шевелиться какая-то тусклая мысль, пытающаяся связать два недоумения одним объяснением, но Делла, слишком сейчас уязвленная, её отбросила. Не прислушалась. Слишком жгла какая-то... обида? Во всяком случае, если бы всех тех слов не было у него на уме, их не оказалось бы на языке тем более. А она слишком вымотана для всех этих игр. — Айвз… Делла уже шла в направлении лестницы. Не обернулась. На одной из ступеней унизительно засомневалась, однако запретила себе. Миновала всю лестницу, чувствуя лопатками прорезающий её насквозь взгляд, но безапелляционно оставила позади весь этот бессмысленный разговор, который начинался ведь так спокойно... не предвещал совершенно никакой абсурдной недо-ссоры, выхода за грань. Ничего подобного. Но пусть это будет своего рода напоминание. Что не стоит забываться. Не стоит забывать, с кем она говорит, с кем живет в одном доме. Забывать, что существовать с ним — балансирование по невидимой веревке над пропастью. Никогда не знаешь, когда шагнешь не туда и на какие шипы напорешься по неосторожности и своей же глупости.

La début de l'automne

Начало осени

Полтретьего ночи. Дом не спал. Истекал тревожной мелодией, льющейся по стенам и ненавязчиво заползающей в каждую комнату, не пропуская ни одного укромного уголка. Под неё вполне можно заснуть, она не дергает, не бьет по вискам, не гремит в голове — не мешает. Делле всё равно не спалось. Ворочалась. Смотрела в потолок, в стены, в незакрытые шторами окна. Хотелось бы рассердиться от мысли, что Блэк прекрасно знает о том, сколько сейчас времени, но игнорирует этот факт и игнорирует чужой покой. Но музыка действительно не давит. Давит привычная бессонница. Давит мысль, что Блэк почти никогда не играет просто так. И раз он играет сейчас даже невзирая на позднее время, хотя в плане личных границ он обычно чрезмерно учтив, — всё плохо. Всё очень-очень плохо. Не хотелось думать, что у него сейчас в голове, насколько свинцовые перекатываются мысли, утяжеляемые чертовым медальоном. Это уже просто достигало пика своей невозможности — то, как крестраж выгрызал из его мозга любые и без того редчайшие нейтрально-положительные эмоции, подобно дементорам, как если бы этот дом всё же стал для него камерой Азкабана. Оставляя только сажу и копоть. Ржавчину, покрытую въевшейся кровью. Признаться, Делле всё более жутко находиться с ним один на один, хотя ей казалось, что страх перед ним должен был сгинуть уже давным-давно. Между ними, конечно, и прежде витало колючее напряжение, но порой оно притихало, сглаживалось, засыпало до степени терпимого. Теперь же, чем дальше — тем хуже. Напряжение воспалялось. Кололо шипами. Душило. Делла искренне начинала опасаться. За себя и за маму. Старалась мельком наблюдать за любыми их разговорами, лишь бы он не сорвался на неё. Пока держался — срывался только на Деллу, и она не позволяла себе распаляться в ответ, просто пропускала мимо ушей любые, пока ещё умеренные порции яда. Но это попросту жутко. Что лучше не становилось. Только хуже, и хуже, и хуже... Ей потребовалось немало времени, чтобы в полной мере дойти до понимания, что дело исключительно в медальоне. Понятно, что Блэк много пережил, многое сделал и от многого отказался, и его неиссякающая злость должна быть объяснима — в конце концов, Делла просто не могла знать его характер настолько хорошо, чтобы судить и утверждать, что что-то здесь не так и что весь этот гнев искусственен. Не могла, но вспоминала — самое начало августа. Блэк уже отправил лучшего друга в Азкабан, уже убил своего сокурсника и уже понимал, что дорога в прежнюю жизнь ему закрыта, а соответственно уже должен был быть на взводе. И тем не менее подобного себе не позволял. Напротив, успокаивал её, после того, как она попросила остаться. Говорил с ней и прикасался с такой осторожностью, что просто поверить в это трудно — как если бы она была из хрустали. Не только после произошедшего, но и прежде ведь. Месяцами ей глаза застилала горечь и злоба, но если так посмотреть — всегда. Всякий раз, как он появлялся в её жизни, он пытался искупиться и не навредить ей ещё больше. А потом? Теперь? С каждым днем. Всё паршивее и паршивее. Чертов медальон… Пол встретил прохладой босые ноги. Её плечи чуть опущены, тело противилось этому подъему и тянулось обратно к постели, чтобы по итогу все равно немилосердно отказывать ей в покое. Нет, она не ляжет обратно. Сидела на краю несколько мгновений, пытаясь собраться с духом. И ещё несколько. Безмерно долгих. Тихие шаги, тихий скрип двери. Дом не казался мрачным, но ночами приобретал всё же отдаленные, скорее смутно ассоциативные сходства с проклятым замком. Подрагивающий огонек свечей в настенных бра, тяжелые взгляды исподлобья на выцветших портретов, вечные повороты… Никакой истерики, никакой паники, страх исчез, но осадок — остался. Неприятной тревожностью пощипывал в груди. Первая остановка — у двери маминой комнаты. Проверить, спит ли она, всё ли в порядке. Не спит. — Поговоришь с ним? — то ли поинтересовалась, то ли предложила она, увидев дочь в дверном проеме. Делла ожидала увидеть маму в постели, но увидела за письменным столом. Уставшую, с переутомленными от работы при свечах глазами, сидящую за кипой бумаг: единственная работа, которую ей пока смогли предложить — перевод латинских текстов, хотя преподавание ей нравится куда больше. Но в нынешних реалиях выбирать не приходится. — Он мешает тебе спать? — тон Деллы приправлен виной, будто это она сейчас музицировала так, что услышали бы соседи, живи рядом хоть кто-нибудь в радиусе нескольких миль. Мама подняла на Деллу взгляд, при блеклом свете свечей в канделябрах отливающий серьезностью и ноткой горечи. — Нет. И объяснять не пришлось. Одно короткое «нет». Нет, он не мешает ей спать. Нет, её заботит другое. Его состояние. Мама не может знать о специфичном действии медальона, она и вовсе не знает о том, что такое крестраж. Во все магические, исторические и военные нюансы её не посвящают, но она ведь не слепа. Видит, что что-то не так. Видит, как стремительно меняется характер, который в первые дни августа был категорично другим. Всегда несколько отчужденным и замкнутым, но никогда поистине холодным. Не таким, как сейчас. — Да, конечно… я как раз планировала, — слегка рассеянно кивнула Делла, скорее себе, своим мыслям, чем ей. Надо признаться — в глубине души надеялась, что всё же не придется. Что за этот путь по коридору, за эту остановку у маминой двери, мрачные мысли успеют рассеяться, любое желание пропадет, и она просто вернется обратно в спальню. Дверь в мамину комнату тихонько закрылась. Дверь в другую открывать не пришлось — из неё и так в коридор слабо вытекал тусклый свет. Открыта. Делла не знала, расценивать ли это за тот же намек, подобный тому, что оставляла она в первые дни августа. Приглашение или простое совпадение. Не знала, что чувствовать в отношении любого из вариантов: говорить с ним ей сейчас не хотелось, как ни посмотри. Это не его спальня, конечно. Просто ещё одна комната для приема гостей — с высоким потолком, бо́льшим количеством свободного пространства, чем в гостиной на первом этаже, заставленной креслами и диванами. Здесь тоже и диваны, и стол, и очередной камин, но никакого стеснения в пространстве. Обводя взглядом уже знакомую комнату, Делла как будто нарочно оставила главный объект для внимания на последнюю очередь. Её всё ещё изумляло, как идеально он вписывался в подобную обстановку. Столько её издевок про его кричаще вышколенный аристократизм, но в итоге — это правда была целиком и полностью его среда. Дорогой материал мебели изящных форм, обилие антиквариата, канделябры и камины искусной резьбы, старинные гобелены… и он, за фортепьяно. Над клавишами которого сейчас завораживающе порхали эти его ужасно стереотипные длинные пальцы. На краю верхней крышки инструмента — полупустой бокал с янтарным содержимым. Виски, разумеется. Делла прикрыла глаза. Беззвучно, но глубоко вздохнула, заведомо пытаясь вместе со вдохом утрамбовать в легких как можно больше терпения. Как же ей не хочется. Это всё бессмысленно. Начинать какой-то разговор? Сейчас? Какой в этом толк? Делла в прошлый раз пыталась — сказав, что он и так получает уже свое наказание в полной мере без всякого Азкабана. Он её просто проигнорировал. Сейчас, вероятно, уже её, стоящую в дверях, вполне заметил боковым зрением, но вряд ли как-либо отреагирует. Никогда не реагирует. Ей стоило бы уже угомониться. Это не её проблемы. Он может и дальше продолжать пожирать самого себя, раз не намерен снимать медальон, и ей всего лишь следует держаться от него подальше, масштаб дома вполне этому помогает. Либо же хотя бы поговорить с ним днем. Не когда он играет. Не сейчас. Даже в мелодии чувствуются какие-то воспаленные, оголенные ноты, как если бы сняли верхний слой, являя истрепленное уже до крови нутро. То, как пальцы напряженно перемещались по клавишам, тонули в них, давили с силой. Его усталая, но все равно прямая осанка, его сосредоточенный на клавишах взгляд… перед ним даже не разложены никакие ноты. Играет сам. Его не стоит тревожить. Уйди. Просто уйди. Иди к себе. Отвлекись на какую-нибудь книгу. Попытайся заснуть. Делла идет. К нему. Неуверенно. Обошла скамью и разместилась слева от него на свободное пространство с краю. Блэк так и не перестал играть, не отвлекался — ни единого взгляда в её сторону. Как если бы её вовсе здесь не было. Оставалось только наблюдать за этими руками, в кистях которых отчетливее проступали жилы, оттого, как перемещались его пальцы по исполосованной черно-белым цветом линии. Только думать. О том, как это странно — когда одни и те же руки способны как творить искусство, так и бездушно линчевать. Способны прикасаться, с мягкостью, успокаивающе-осторожно, мучительно-томительно. Наравне с этим выводить чудовищные разновидности убивающего проклятья. Неспешно перелистывать страницы здешних многочисленных книг, вырисовывать пером аккуратные французские буквы, чтобы разложить по полочкам все тонкости грамматических правил. Безучастно избавляться от тел, воспроизводить формулу только-только придуманного заклятья для разложения трупов... Неожиданно — ошибка. Обрубающая разом ток бесполезных сейчас мыслей. Эти руки, которые будто просто не могли ошибиться и испортить беспрерывную тревожную музыку, ошиблись. Делла бы и не заметила, если бы только мелодия резко не оборвалась. Если бы не его тихий выдох, сквозящий раздражением. И много раз с силой нажал после этого на неверную клавишу, будто чтобы расплескать хотя бы каплю эмоций, уже доверху его переполняющих. Делла бездумно, будто рефлекторно положила руку поверх его, только чтобы прекратить бьющий по вискам звук. Действительно прекратила, хотя едва-едва прикоснулась — Блэк замер мгновенно. Но к ней так и не повернулся, лишь глаза не сводил с рук. Затаилось — и дыхание, и сердце. Кромешная тишина, почти мучительная после этого внезапного прекращения мелодии, заполнявшей до этого каждый уголок дома. Руку Делла не убрала. Наоборот — совсем слабо, легчайше потянула за запястье в попытке перевернуть, и Блэк позволил, без всяких слов сам повернул руку. Дал взглянуть на Метку, выглядывающую из-под завернутого рукава рубашки. Ярко чернильную, горящую огнем. Угольная змея ползла из черепа, угрожающе извиваясь. Делла осторожно повела пальцы к ней. Мягко. Одними лишь кончиками. Старалась гнать как можно дальше любые мысли и ноющие чувства. Миновала тонкую бледную кожу запястья с синевой выступающих вен и провела по пугающе шевелящимся очертаниям. От его почти беззвучного вздоха — не разобрать, из всё того же раздражения ли или уже нет — уже и так натянутые нервы затянулись почти до треска. От его одеколона и слабого шлейфа спиртного в его дыхании кружило голову. Последний раз, когда она была к нему по-настоящему близко, пока он нетрезв, был на вечере Слизнорта и закончился, помнится, не самым лучшим образом. Воспоминания как из другой жизни, но всё равно свежие, яркие, отливающие зеленоватым цветом и привкусом шампанского и мятных сигарет на языке. Во рту сухо. Во рту, в горле, около сердца — бесконечная колючая сухость. Не об этом сейчас нужно думать, как бы тревожно ни было находиться рядом с ним так близко — едва не касаясь друг друга коленями, ведь скамья не столь широка, чтобы выдерживать дистанцию. Нужно думать, что сказать. «Ты уверен, что он не может определить по ней, где ты?» — так и осталось невысказанно щипать на языке. Делла проглотила глупый вопрос, заодно промачивая пересохшую глотку. Они обсуждали не раз — если бы Лорд мог, они бы уже оба были мертвы. Метка просто горит без остановки, и всё. Напоминая о положении предателя. Напоминая, что он теперь в черном списке, попадание в который влечет за собой смерть — за убийство Пожирателей Смерти и дезертирство. Напоминая, что его ищут и не перестанут. Вопрос задала другой, не менее, наверное, глупый: — Болит? Делла не рассчитывала на честный ответ. На хоть какой-нибудь вообще. Но услышала. Сказанный будто против воли, негромкий, надломленный: — Очень. С большим трудом Делла заставила себя не дрогнуть от этой обезоруживающей честности. Уносящей куда-то любые мысли и забивающейся комом в груди. Кончиками пальцев она продолжала невесомо обводить чернильный контур. Под его взглядом хочется прекратить, но она не прекращала. Плавилась под вниманием его уставших глаз. Настраивалась, чтобы подвести: — Ты… — Помедлила. Ещё одна жалкая секунда её неуверенности. — Ты не думал, что, может, она болит так сильно в том числе из-за того, что ты носишь часть его души на шее? Неверный, наивно прямолинейный шаг. Её оплошность. Блэк усмехнулся, безразлично убрал руку, небрежным движением закрыл крышку фортепиано и поднялся со скамьи, не забыв забрать стакан с виски. Делла медленно втянула в легкие воздух, пытаясь не утратить нужного ей спокойствия. Рвалась на две части от крайностей: облегчения и досады. Облегчения, потому что её ломало от любой близости к нему, когда он в подобном состоянии. От любой близости вообще. Досады, потому что ей нужно находиться в близости к нему, чтобы он к ней прислушался, но вместо этого он только больше и больше увеличивает между ними дистанцию, и речь не только о том, что он сейчас просто отошел. Отошел к столу, на котором стоял хрустальный графин. Вид на стол частично закрывался самим Блэком, стоящим к Делле спиной, но по звуку — он, безусловно, подливал себе ещё. — С чего тебя это вовсе заботит, Айвз? — неожиданно спросил он, не поворачиваясь к ней. Вынуждая лишь упираться взглядом в его спину, в напряженные плечи. — Насколько я понимаю, ты просила меня остаться лишь из нежелания оставаться одной, и я вполне с этой задачей справляюсь. Тебе необязательно делать вид, что тебе до меня есть какое-то дело. Может показаться, что это речи какого-нибудь обиженного на жизнь мальчика, но звучало это совершенно, совершенно не так. Веяло холодом, таким, что посоревновалось бы с промозглостью за окном. Сквозило наплевательством и — может — даже некоторым презрением. Словно выкинуло обоих куда-то в школьные годы задолго до седьмого курса. Так чистокровный сноб снисходит до разговора с одногруппницей-грязнокровкой, а не Регулус после всего произошедшего говорит с Деллой. Как будто не было тех летних моментов, когда он кропотливо подбирал слова, только бы не ударить по её состоянию снова, спасал, защищал, лечил раны после нападения, бережно гладил по волосам, пока она марала слезами его рубашку. Никаких молчаливых посиделок на кухне ночами. Никакого откровенного «очень» после её «болит?» всего несколькими минутами ранее. Блэк уже развернулся, к ней, расслабленно прислонившись к ребру стола. От его взгляда, честно, хотелось спрятаться, как затравленному маленькому зверьку. Укрыться от холода серебристых глаз. Скинуть с себя, отмахнуться, уйти. Зачем она вообще пришла? — Или ты печешься не обо мне? — он всё продолжал. — Переживаешь, что я сорвусь на тебе? — сказано с издевкой, но что-то в её лице он всё же разглядел. Чуть посерьезнел. С легким прищуром: — Ты боишься меня? — Делла не ответила. Уголок его губ потянуло в сторону. Внушительный глоток из бокала, прежде чем бросить очередным ядом: — О, если тебе так угодно, можем снова поклясться на крови. Он несерьезно, Делла это знала. Должно быть, развлекался. Выплескивал на неё запертое внутри, желчь, которой уже невозможно давиться самому. Но зачем он ей давится? Зачем вообще это мученичество? Делла не понимала. Сейчас только раздраженно цокнула языком, возведя глаза к потолку. Это уже просто невозможно. Любой разговор с ним на эту тему — хождение по углям. Целое искусство, подразумевающее множество нюансов, несоблюдение которых повлечет ожоги. Делла обжигалась. Упрямо продолжала. — Я не понимаю, — вздохнула она, поднимаясь на ноги. Ощущение, что она топчется на одном и том же месте, на всё тех же углях. Пошла по прямой: — Почему ты так за него цепляешься? Больше месяца прошло. Проще отдать, мы сделали уже всё, что можно было. — «Мы»? Айвз, я не припомню, чтобы ты делала хоть что-нибудь. — Я предлагала варианты, — пыталась надавить тоном, теряя терпение, но он лишь безучастно отмахнулся: — Которые не сработали. — Как и твои. Последние дни ты сам ничего не делаешь. Просто носишь его, и это ненормально. Боже, да ты зависим от него. Его глаза зло блеснули, и меж ребер постыдно екнуло. Зря. Говорить зависимому, что он зависим? Блестящая идея. — Если бы я всё же умер и оставил тебе медальон, ты бы тоже его отдала? — В первый же день. Блэк и так прекрасно знал на это ответ, поэтому никак не прокомментировал, только негромко, раздражающе-раздраженно фыркнул, отставляя бокал на стол. Делла не унималась: — Потому что, по правде, это уже было ублюдски с твоей стороны, скидывать на меня ещё и это. — Подошла чуть ближе, как будто это каким-то чудом могло придать её словам убедительности: — В чем смысл возиться с этим самому, когда есть более специализированные для этого люди? Ты хотел прекратить войну, но месяцы идут, и ничего не происходит. Край его губ привычно нервозно дернулся, и Блэк выпрямился, перестав опираться о ребро стола. Делла стояла достаточно близко, чтобы от этого он стал так пугающе возвышаться над ней, смотря на неё этим своим ненавистным ей взглядом, что все кости до единой стыли. Но после её слов сейчас что-то едва-едва заметно в нем переменилось. Делла не могла различить, к лучшему ли. Сверлила взглядом проклятый крестраж, одно существование которого уже было отвратно по умолчанию. Кошмарно. Невыносимо и утомляюще. Безусловно, это было наивно и чрезмерно предсказуемо, но Делла не могла не попробовать пойти по наиболее банальной тропе. Протянула руку к медальону. Конечно, его пальцы перехватили её руку прежде, чем она успела хотя бы коснуться цепочки. Сжали. Сильно. Показалось даже, что крайне вероятно могла бы сейчас треснуть любая из двух костей предплечья. Стальная хватка. Болезненная, и не столько из-за силы, с которой он сжимал своими чертовыми пальцами её кости. Из-за того, как знаком жест — сколько раз он хватал её вот так за руку за всю эту утомительно долгую историю? Серебро его глаз сейчас — раскаленное. Жгло. Запах спиртного от такой близости только усилился, щипал терпкостью легкие. И пускай сердце трепыхалось испуганной птицей, пускай дрожь спряталась меж позвонков, Делла жгла в ответ. Глаза в глаза. Твердо: — Блэк. Мне больно. Изучая сейчас взглядом его лицо, эти точеные острые черты, оттеняемые злостью, Делла в очередной раз убеждалась. Это не тот Блэк, что всего пару месяцев назад мог задремать на полу у её постели, не выпуская её руки, из-за её полулихорадочной просьбы не уходить. Сейчас Делла не сомневалась, что он, в ответ на её «мне больно», лишь сожмет руку ещё сильнее, чтобы послышался хруст. Если она попытается стянуть с него медальон другой рукой, он просто перехватит её снова, или уже просто свернет ей шею, например? Но неожиданно он отпустил. Несколько безмерно долгих секунд промедления, и пальцы вдруг наконец расцепились. Делла не стала играться с судьбой и повторять попытку стянуть крестраж, бездумно отпрянула, возвращая жизненно необходимую дистанцию между ними. Потерла запястье. Как будто показательно, но рука в самом деле ныла. От пережатия на коже остались полосы, повторяя очертания его пальцев. Уже стремительно исчезали из-за возвращения нормального притока крови, и синяков, вероятно, не останется, но суть оставалась. — Попробуй хотя бы вдуматься, — Делла отчаянно пыталась восполнить запасы терпения, но нервы уже искрились, готовые расплавиться от смеси раздражения с неправильно болезненным напряжением. — Почему ты не можешь снять? Почему не хочешь? Этому нет ни единого разумного объяснения. У тебя попросту нет причин его носить, но ты носишь. Бесполезно. Разумеется. Как говорить со стенкой. Неужели крестраж и мозг отключает? Распрямляет извилины? Да Блэк даже не смотрел на неё больше. Деллы не существует. Говорит сама с собой. Ей казалось, что время безрассудств уже минуло, особенно когда те продиктованы злостью, но Делла не выдержала. Шаг к нему. Ладонь требовательно коснулась его скулы, принуждая повернуть голову к ней. Его брови недоуменно взметнулись, но Делла не убрала руку, напротив — присоединила вторую, заключая его гребаное лицо в свои ладони, чтобы он смотрел на неё, смотрел ей в глаза, пока она говорит: — Крестраж не хочет, чтобы ты его снимал. Крестраж пустил в тебя корни. В тебе говорит он, он же буквально паразитирует на тебе. Очнись. Вдумайся. Блэк, я прошу тебя, вдумайся. Говорила это лицом к лицу к нему, так близко, что слова по умолчанию должны были всверлиться ему в голову, опутать виски и пропитать мозг. Их попросту нельзя было проигнорировать и теперь. Нет. Его взгляд отсутствующий. Блэк не здесь, заперт безнадежным узником в своих мыслях, абсолютно точно не слышал её, потому что просто не хотел слышать. Делла почувствовала пальцами желваки на его крепко сжатой челюсти. Не от её слов. Очевидно, не от её слов, потому что спустя мгновение она внезапно поймала его взгляд на своих губах. Вот теперь сердце затрепетало с новой силой. Вот теперь кровь стегануло страхом. — Понимаю, с вечера Слизнорта прошло много времени, но ты разве не припоминаешь, что случается, когда я пьян, а ты слишком близко? — голос его тихий. Плавящий. Насмешливый: — Тебе лучше бы отойти. Мурашки. Целой стаей крохотных пауков, разбредающихся по спине. Блэк наверняка должен был почувствовать, как дрогнули её руки, прежде чем она наконец их медленно опустила. Но не отошла. Черт знает почему. Правда. Может, ноги приварило к полу от этого неправильного ощущения страха, ворочающегося в животе. Может, просто выключился мозг. Может, решила, что, если встала на этот нелепый путь безрассудства, — теперь уж до конца. Так и смотрела ему в глаза, будто выдерживая какую-то глупую невербальную дуэль, которая оборвалась совсем скоро. Его смешком. Его сардоническим: — Всё та же, блять, гриффиндорка. Прежде чем он притянул её за шею. Пальцы лишь мельком скользнули по горлу, обхватывая по большей части сзади, но Делла успела испугаться, успела подумать, какое это ублюдство и как это жестоко, прежде чем ворох этих мыслей выбило поцелуем, как злющим ударом. Издала какой-то малоразличимый звук ему в губы, бессознательно попыталась отпрянуть, но его пальцы, державшие за шею, уже впутались в её волосы, крепко прижимая к себе. Её руки уже оказались на его груди — в попытке оттолкнуть, вроде бы, — но прилагала она для этого смехотворно мало сил. Может, её не хватало физически, ведь она всё равно слабее. Может, рассудительная часть велела эмоциональной заткнуться нахер. Потому что нужно. Терпи. Терпи то, как сердце щемит, так сильно, что хочется попросту жалобно заскулить. Делла чувствовала ладонями грохот сердца в его груди. Чувствовала свое. Глушило, её глушило — все звуки, включая шумное, сбитое дыхание, стягивали со всех сторон, расщепляя мысли. Уничтожая стремление к сопротивлению. Блэк усугублял. Делла всё же попробовала отшатнуться, отпрянуть, но — очевидно. Не позволил. Едва не запуталась в собственных ногах, когда он внезапно и резко развернул её, чтобы впечатать в ребро стола. Испуганный вздох, либо желание возмутиться, что-то сказать, вынудил открыть рот, глотая воздух, и поцелуй ещё больше углубился — горячее дыхание и терпкий вкус огневиски на языке, толкнувшемся к её языку... Делла тысячекратно прокляла себя за то, как протяжно потянуло где-то в груди. Истомно, жарко, неправильно, просто до тошноты, зудящей под вспыхнувшей от жара кожей. Запретила себе думать. Отключила истошный внутренний голос. Ей попросту невыгодно прекращать. Ей нужно. Придется. И Делла подчинилась. Игре. Сумасбродству. Пальцы едва не до боли в костяшках сжались на его плечах, сгребая в кулаки ткань его рубашки, чудом не царапая сквозь неё кожу. Ответила, в полной мере — не просто позволяя себя целовать. Кусала его губы, несдержанно, сильно, потому что не только он имел право злиться, надеялась выплеснуть хотя бы часть желчных эмоций, спровоцированных снова им, всегда только им. Языком ощущала горький алкогольный вкус, сетуя на то, что в ней самой ни капли — быть может, будь в ней хотя бы пара глотков, рассудок не раскалывался бы сейчас на части от клинической дисгармонии чувств. Одной рукой Блэк продолжал держать её, другой упирался в стол, запирая её в ловушке, и Делла, будто всё ещё пытаясь отстраниться, вжималась в ребро так сильно, что, казалось, ещё немного, и край попросту прорежет ей поясницу, с такой болью впивался в кожу через одежду. Блэк будто заметил это в какой-то момент, сквозь целую толщу их обоюдной невменяемости. Всего одно мгновение, один небрежный рывок вверх, и Делла уже на столе. С его помощью. И это уже, господибоже, перебор. С самого начала — недопустимый, непростительный перебор, но теперь доходило до грани, вплотную приближалось к щитку с надписью опасно. Делла раздраженно, процедив сквозь зубы, выругалась ему в губы. Только усугубляя этим положение. Потому что поцелуй разорвался, но Блэк от неё не отстранился. Сперва его прерывистое дыхание, затем и губы... жаром мазнуло по скуле, изгибу челюсти. И ниже, к шее. Сильно. Прикусывая. Прошило горячей дрожью, как зарядом тока, пересчитавшем все позвонки. Легкие выпустили кошмарный, унизительный, двусмысленно-судорожный вздох. Её никогда не целовали в шею, и тут же обжег прилив острой неприязни к самой себе, от пробивающей всякое дно мысли, что ей нравилось. Ощущение его дыхания на чувствительной коже, жестокое и требовательное прикосновение губами к бьющейся венке. Нравилось. Не нравилось, как далеко это зашло, не нравилось, что дышать так скотски трудно и сердце всё колотит, как сумасшедшее. Не нравилось, что на нем крестраж и он нетрезв — не нравилось, что он себя не контролирует. Катастрофически не нравилась вся эта насквозь пропитанная аморальщиной ситуация. Будто желая вырвать её из этой паутины мыслей, руками он, скользнув под ткань её кофты на талии, коснулся оголенной кожи, не наглея, не ведя ладони выше или ниже, но само прикосновение, сам контраст холодных пальцев с разгоряченной от жара кожей… Делла умирала. От ненависти. К себе и к нему. К происходящему. От больно бьющих молотом по черепу мыслей. Что ещё совсем недавно, едва ли прошло пять минут, она думала о том, как эти же руки убили дюжину людей или больше, а теперь она?.. Теперь? Регулус сходил с ума. Откровенное, неостановимое помешательство. Свободное падение — в черноту. Последние дни, недели, месяц — груда темных пятен. Жутчайшего холода, поселившегося глубоко в костях. Часы внутреннего саморазрушения, разложения, такого, что гниль бежит под кожей и сворачивает в узлы вены. Выжимая до капли. Оставляя только сухость, только колючий холод, только непрекращающуюся боль, где-то там, между ребрами, в клапанах сердца и под черепной коробкой. Регулярно выбрасывало обратно в пещеру, в запах морской соли и гниения, в ледяную воду и объятия склизких неживых рук. В пустые коридоры, в омуты стеклянных глаз. Тела. Повсюду, мертвые — в замке, в пещере, в доме гребаной грязнокровки… Грело только спиртное. Сжигало временно эту ледяную корку, облепляющую инеем внутренности. Пока не приходило с рассветом похмелье, запросто снимаемое зельями, и всё заново. Сухость. Холод. Боль. Огневиски, плавящее слизистую. По кругу. Заново, заново, заново. Когда она вклинивалась в этот губительный круг, охватывало необъяснимое раздражение, граничащее с глухой яростью. Мозг категорически отрицал любые её слова, отметал, как всякую нелепость, потому что — просто снять? Медальон? И это вдруг должно помочь? Детский сад. Не поможет. Ему уже ничто не поможет. В такие моменты, когда она твердила одно и то же, с видом, словно он лишен всякого ума, а она знает всё, хотя она ничего не знала, ничего не понимала, и когда жужжала на фоне, как проклятое насекомое, которое прихлопнуть бы, он думал только о том, как бы заткнуть её уже, и на ум приходило только два способа. Придушить к чертям или. Или — вот. Вот. Кто бы знал, что это помогало. Жар взаимной злости, отравой перетекающий из легких в легкие. Тепло её губ, её дыхания, её кожи. Воспаленный муками мозг проводил параллель с тем проклятым вечером третьей его жертвы, когда он так отчаянно нуждался хоть в чем-то, в ком-то, в каком-то тепле, в чьей-то жизни, что бездумно рисковал подорвать свою конспирацию, просто взял и припечатал её к стене, вслушивался в биение живого сердца, чувствовал тепло её кожи, вдыхал запах волос и медленно приходил в себя, и теперь снова — спустя столько месяцев. Почти год. Какое-то вечное абсурдное лекарство. Со злостью впивался сейчас в её губы, в её шею, касался губами исступленно бьющейся вены, словно диктующей: она жива. Что-то живое в его ничтожной, невыносимой жизни, такое нужное, просто до невозможности, до отчаяния, так горько и мучительно, и это чувствовалось так чертовски хорошо, что он не мог отыскать сейчас в черноте своих мыслей ни единой причины, почему вообще запрещал себе, почему сдерживал, почему старался держаться подальше, почему, если… А затем — вдруг — мозг щелкнул. Вместе с застежкой медальона на шее. В голову ударило желанием рассмеяться в голос. Разумеется. Разумеется, ему стоило догадаться. Айвз совсем не меняется. Его рука сомкнулась на её запястье, снова, прежде, чем он успел бы хотя бы подумать. Рефлекс. Ломка и нежелание — отдавать. Будто медальон уже необратимо врос в организм, продавил клетку ребер, и отнять его — как вырезать из него кусок кожи. Медальон так и повис на цепочке, крепко сжимаемой её пальцами. Не выпускала, как бы сильно он ни сдавил её кость, а сдавил он не слабее, чем пять минут назад, но на этот раз она ни слова не сказала, ни звука не издала. Всё ещё так искушающе близко к нему. Лицом к лицу, глаза в глаза, расстояние исчитывалось жалкими дюймами. — Блэк, — сбивчивым шепотом ему в губы, — пожалуйста. Включи наконец свой гребаный мозг. Это всё крестраж. Как ты не видишь? Ей взвыть хотелось. От бессмыслия любых её попыток, от собственной беспомощности и бесполезности. Затаила дыхание, ловя взглядом каждую крупицу его реакции. Пока — не реагировал. На руке всё такая же крепкая хватка. Только зрачки его бегают, как если бы он что-то лихорадочно обдумывал. Регулусу казалось, сейчас череп расслоится, разобьется на части, так быстро метались внутри мысли, дребезжа по костяным стенкам. Ощущение, будто всё это время этот же череп был скован проржавевшими цепями, пряча в какой-то ловушке подобие оставшегося рассудка, и только теперь — цепи звякнули. Вместе с цепочкой медальона?.. Нет… нет, не могло же быть всё просто?.. настолько просто?.. просто снять?.. да Мерлин, нет… Сейчас, когда прогнившие оковы сняты и заполнявшая его всё это время гниль постепенно растворялась, выпускала из своего омута его разум, внутри разрасталось громаднейшее опустошение, такое, что тело будто вмиг ослабло, как если бы крестраж держал его в строю, уничтожал изнутри, но был опорой, губительной и прочной, в которую можно вцепиться. У него едва ноги не подкосились, и неизвестно, что было бы, не упирайся он одной рукой в стол. Пальцы другой, будто одеревеневшие, неуверенно разогнулись, выпуская пережатое запястье. Айвз едва слышно выдохнула. Медальон почти мгновенно исчез из его поля зрения. Свободную теперь руку Регулус опустил по другую сторону от неё. Пытался перевести дыхание, что казалось задачей на грани невыполнимого. Прийти в себя. Вдуматься. Делла едва не задохнулась, когда почувствовала, что он легчайше, осторожно опустил лоб ей на плечо, как в попытке собраться с силами. И шепотом, какое-то слово. На выдохе, тихо и неразличимо из-за оглушительно шумящего пульса в её висках, заглушающего всё. Ни единой буквы не выловить, и по тону могло значить как «прости», так и «блять». Может, «пиздец», а может, простое «мерлин». Что угодно. Её грудная клетка тяжко вздымалась, и Делла всё сидела, окаменевшая, не шевелясь, едва не дрожала, крепко сжимая ненавистный медальон, от которого будто волнами исходила аура разложения. Как он мог носить это на шее?.. В какой-то момент Блэк отпрянул. Так внезапно, словно лишь сейчас рассудок наконец в полной мере сдвинулся на свое место, подкидывая ему ярды почвы для размышлений о том, что сейчас произошло и что происходило с ним последнее время. Несколько нетвердых шагов от неё. Устало провел руками по лицу, как будто только-только проснулся от очередного кошмара. Делла могла только наблюдать. Не знала, что сделать или хотя бы сказать. Куда себя деть. Неуверенно слезла с края стола и едва не пошатнулась, потому что ослабевшие, совсем ватные ноги не были готовы выдержать вес тела. — Я… — попыталась начать она, но все мысли едва ли можно было скрепить во что-то цельное. Прикрыла на секунду глаза. Ещё одна попытка собрать в кучу разрозненные мысли. — Я предлагаю подождать ещё пару недель... Попробовать сделать что-то еще. Но носить его никто не будет. И храниться он будет у меня. А потом — если ничего не придумаем — я передам его орденовцам. Делла считала секунды тишины и готовилась к любому ответу. Язвительному, или спокойному, или гневному, или небрежно безразличному… Готова была выдержать всю палитру его срывающихся на ней эмоций. Не дождалась ничего. Блэк молчал. Ей не оставалось ничего, кроме как уйти. Пересечь комнату, пройдя мимо него — в этот момент сердце опасливо сжалось, но ослабило давление, стоило ей оказаться у дверей, — пройти как можно больше шагов вдоль по коридору... потому что остановиться значило бы впустить в голову наконец всю сокрушительную силу наглухо запертых до этого мыслей. Всё же остановилась. Прислонилась спиной к стене. С единственной, уже ставшей девизом её жизни мыслью: пиздец. Отвращение к себе скопилось внутри целым комом грязи. Но если обычно при таких ассоциациях хочется пойти и соскоблить эту грязь с кожи до крови, Делла не хотела. Как будто грязь уже проникла в кожу, забила поры и встала засором в венах. Не выскоблить. Не вымыть даже кипятком — поселилось уже где-то глубоко в органах, осело гадостным осадком на самое дно, до которого не добраться, хоть наизнанку вывернись. Накатывала такая усталость, что хотелось сползти по стене на пол и сидеть так часами, вникая. Наивно ища любое себе оправдание. В прошлый раз, августовский, всё было совсем по-другому. Делла только-только очнулась после пыток, и только-только узнала о маминой амнезии, и пребывала в явном помутнении рассудка, и Блэк просил, и она нуждалась в чьем-то тепле, и это было прощанием… тысяча оправданий, которые она бережно хранила, чтобы в нужные моменты вспоминать и не презирать себя сверх меры. А сейчас? Теперь? Единственная мысль — крестраж. Она ведь сняла крестраж, верно? Но это оправдание было лишь тончайшей, облезшей нитью, хлипко держащей её оттого, чтобы захлебнуться сейчас в этом трясинном, необъятном отвращении к себе. Вопрос, долго ли эта нить продержится. — Всё так и не спишь? — спросила она у мамы, на периферии зрения выловив её силуэт, мелькнувший в дверях кухни. Вопрос бессмысленный, но ей нужно было чем-то заполнить тишину, помимо льющейся из графина в стакан воды. Мама ответила что-то про большой объем текстов, но Делла, честно говоря, едва ли вслушивалась, продолжая лавировать где-то на грани того, чтобы снова не провалиться в убивающие её мысли. Но следующий мамин вопрос, когда та забирала у Деллы из рук графин, чтобы тоже налить себе воды, не различить труднее. — Вы поговорили? — Да… да, поговорили, — кивнула она небрежно, чуть нахмурилась, тщательно подбирая слова. А в горле першило, сухо, до катастрофы. Делла сделала пару больших глотков из стакана, прежде чем добавить: — Думаю, теперь всё должно быть получше. В ответ лишь тень маминой усталой улыбки, уголками губ. Оставалось надеяться, что её это правда обнадежило. Блэк ведь действительно искренне ей импонирует. Уже успела к нему привыкнуть за эти месяцы, хотя и с самого начала он оказывал на неё немыслимо располагающий эффект. Потому что мама не помнила май. Не помнила тот абсурдный ужин и состояние Деллы во время него. Не помнила про «он разбил тебе сердце?». Даже та мама относилась к нему с каким-то выводящим Деллу из себя расположением, а уж сейчас? Живя под одной крышей, видя изо дня в день все эти его раздражающе привлекательные манеры? Делла потянулась обратно за графином рядом с мамой, чтобы наполнить снова уже опустошенный стакан, и почти физически ощутила взгляд, мельком её задевший. Прошедшийся где-то по области шеи. Сердце споткнулось. Сбилось с ровного ритма. Нет. Нет, Делла тут же отмела эту мысль. Конечно, отмела. Ничего у неё не было, она уверена в этом. Как ни в чем не бывало, наливала в стакан воды. Там, где жжется чужой взгляд, ничего не было. Не было. Пожалуйста?.. Но рука дрогнула, чуть расплескивая воду за края стакана. Потому что секунды шли одна за одной, а мамин взгляд так и не поднялся выше, к глазам, туда, куда, собственно, и надо бы смотреть собеседнику. Явно не ниже. Не на шею. Эта ночь может стать ещё отвратнее? Нелепее? Не выдержала. Стук, с которым Делла поставила графин обратно, не был показательно громким, но пришелся на одну единицу громче, чем надо. Через силу и нежелание встретилась с мамиными глазами, которые только после этого взметнулись выше. Мама качнула головой, и изгиб её губ прятал сдержанную улыбку. — «Друг семьи»… — задумчиво протянула она с безобидной колкостью. — Нет. Мам, это... нет. Это не то, — набор рубленых фраз без всякого смысла. — Всё не так, Блэк — да, друг. Не более. Он не может быть «кем-то более». — «Не может» ощутимо прозвучало как не должен. Разница вообще есть? — Я тебя ни в чем и не упрекаю. А стоило бы. Господи. Один лишь Мерлин знал, как сильно её обжег сейчас стыд. На догорающих поленьях презрения к самой себе разгорался теперь самый обычный стыд, как если бы Делла вдруг оказалась всего лишь подростком, пойманным на непотребствах. Мама отвернулась, проходя глубже в кухню, чтобы добавить в воду пару кубиков льда. Делла не сомневалась, что это лишь чтобы не смущать ещё пуще прежнего. Воспользовалась этим, чтобы удостовериться, взглянуть своими глазами на то, чего видеть бы не хотела вообще. Подошла к окну, в стекле которого отчетливо проступало отражение из-за контраста освещения внутри и снаружи. Видно так плохо, но Делле достаточно, чтобы разглядеть кровоподтек, след, оставленный чужими губами. Блядство. Ну какое же блядство! Не понять, чем вспарывало её сейчас больше. Стыдом? Злостью? На себя или на Блэка? Больше всего её раздирал контраст того, насколько разными видятся эти ситуации. Глазами мамы это сейчас, наверное, просто не более чем подростковые глупости, даже представить не может, что её дочь, которую она по-прежнему едва ли хоть как-то помнит, только что целовала долбанного маньяка, чтобы по итогу забрать у него кусок расколотой души Темного Лорда, терроризирующего магическую Британию. Если так посудить — чудовищная смехотворность. Делле не смешно. Вот теперь ей хотелось бы отмыться. Пойти и содрать кипятком с себя это клеймо. Делла уже намеревалась уйти, когда услышала мамино: — Ну, как говорится, nil magis amat cupiditas… — и только Делла успела почувствовать, как обжигающе приливает к лицу кровь, успела проклясть все на свете, включая самого Сира за создание этой фразы, как обнаружила, что мама предложение не договаривает. Пытается: — Que… — но осекается. Нет. Мама не помнила. Неожиданно не помнила. Мама часто забывала. Амнезия — не просто резкая одноразовая пропасть в памяти. Память, сильно пошатнувшись однажды, теперь продолжала терпеть крушение. В мелочах, в совсем незначительной информации… забывались привычные латинские фразы, забывались маловажные подробности их жизни, о которых Делла уже рассказывала, но приходилось рассказывать вновь. Нечасто. Но бывало. — …quam quod non licet, — осторожно продолжила Делла за неё, хотя сама суть этой фразы уже крошила её самообладание, но всякий стыд отошел на задний план, к которому Делла вернется потом. Не сейчас. Сейчас она запретила себе раздражаться на эту мамину фразу, пускай и оборванную. Даже категорически не соглашаясь, попыталась с максимальной беззаботностью разбавить обстановку, просто увести тему в иное русло, смягчить углы: — Это же Сир. Сколько у него афоризмов? Триллион? Всё не упомнишь… Мама только кивнула, чуть рассеянно, с натянутой улыбкой, но Делла видела — ей тяжело. Ей тяжело не помнить. Ей тяжело забывать. Порой Делла подумывала, не было ли более гуманно позволить маме пожить одной, прийти в себя, уложить в голове весь этот абсурд, находясь подальше от магии, подальше от Блэка и Кикимера, подальше от незнакомой ей дочери, в менее стрессовой обстановке... но такие моменты эту идею отметали. Делла с ума сойдет от переживаний, оставляя маму — продолжающую забываться в мелочах — одну. Не помнящую и откровенно беззащитную. Здесь, в магической части Франции, были колдомедики, были те, к кому можно будет обратиться, когда ситуация станет обостряться. Как бы Делле ни хотелось огородить маму от чужого магического мирка, ничего не поделать. Для её же блага. Только убедившись, что мама сейчас в относительном порядке — заговорили о какой-то глупости насчет Сира, — Делла позволила себе подняться наверх. Позволила себе снова окунуться в размышления, теперь ещё и подпитанные той совершенно неподходящей, просто кошмарной, жутчайше едкой фразой, которая таковой не подразумевалась, но по итогу. Нет. Делла не согласна. Это не злополучная красноречивая «страсть», а глупое временное умопомешательство, которому нет объяснения. С его стороны продиктованная алкоголем, с её — целью снять крестраж. Только и всего. Но Делле не удавалось себя этим фактом успокоить. Не удавалось, пока в голове долбила совершенно другая, куда более подходящая латинская фраза. Omne vitium semper habet patrocinium. Сколько бы Делла ни убеждала себя в том, что это было всего лишь проверенным и более-менее действенным способом отвлечь Блэка... она, безусловно, могла бы отыскать любой другой. Придумать что-нибудь. Но вместо этого предпочла поддаться внезапному искушению, и теперь единственное, что ей оставалось, — лишь всё больше себя за это ненавидеть.

La nuit de l'horreur ordinaire

Ночь очередного ужаса

Ладонь — на деревянную гладь двери. Неуверенный толчок от себя. Протяжный скрип, напоминающий замогильный стон боли, и вот перед ней открывается коридор во всей его мрачной красе. Сквозняк скользит в трещинах каменной кладки стен, на которых подрагивает пламя в факелах, и затекает холодом за шиворот слизеринской мантии. Тишина, давящая тисками наравне с мглой. Шаг. Ещё шаг. Делла озирается, шарит глазами по коридору в поисках преподавателей, учеников, призраков. Никого. Сердце бьет о ребра в такт напряженным шагам, раздающимся эхом по дремлющему замку. Стены давят, как будто в желании поглотить, утянуть в себя, замуровать в ледяных камнях. Приходится неосознанно ускориться. Идти, идти, не останавливаясь. Но у поворота замереть. Затаить дыхание. Ступить за угол. Чтобы увидеть такой же коридор, что и прежде. Точь-в-точь. Снова её шаги. Более тревожные. Гнетущие. Мелодия страха, вгрызающаяся в грудину. Ещё один поворот. Тот же коридор. И снова. Снова, снова, снова. Ни лестниц, ни других стен. Всё то же, вплоть до формы каменной кладки, до того же колыхания пламени в факелах. Грудь стягивает шипастой проволокой. Делла дышит, пытается. Дышит, дышит, пока воздух панически покидает легкие. А ноги всё несут, как можно дальше, дальше отсюда. Тот же поворот. Тот же коридор. Делла ускоряется. Бежит в одном темпе с кровью, кипятком гонимой испуганным сердцем. Набредает на первую попавшуюся на глаза дверь и толкает от себя, чтобы уйти хоть куда-то, спрятаться где-нибудь, в любом кабинете. Но за дверью — коридор. Тот же коридор. Ещё одна, другая дверь. Коридор. Снова. Дверь. Коридор. Всё то же. Никакого выхода. Лабиринт, забирающий в угодья очередную жертву. Полы и широкие рукава мантии развеваются, пока Делла пытается, отчаянно пытается — добраться, хоть куда-нибудь, пожалуйста. Подальше от этих коридоров, от сжимающей в тисках темноты, от тишины, нарушаемой только оглушительным пульсом в висках и звуком её шагов. Где лестница? Уже давно должна быть здесь. Уже давно Делла должна была на неё наткнуться. Но никакой лестницы. Только коридор. Коридор, коридор, коридор. Поворот. Тупик. Тот же, что она помнила. Тот же, что был её оплошностью и шагом к пропасти, из которой не возвращаются и в которую ей повезло — повезло ли? — по итогу не упасть. Мурашки расползаются по коже, и дыхание спирает, всё больше. Звенят колокола — объявлен комендантский час. Все в своих постелях. Замок пуст. А до этого? Почему он был пуст до этого? Делла не понимает. В тупике, под отсветом редких настенных светильников, — фигура, в школьной мантии. Хрупкая, маленькая, спиной к Делле. Синие вставки на когтевранской мантии в этом освещении кажутся совсем темными. Длинные волосы, заплетенную в косу… — Софи? Не поворачивается. Делла медленно, настороженно подходит ближе. Шаги уже не слышны — беззвучная опасливая поступь. Колокола продолжают свой похоронный марш, долбя набатом по черепной коробке. — Соф, комендантский час… Почему ты не в спальне? Молчание. Не поворачивается. В горле совсем сохнет. Все мысли беспорядочно сбиваются в кучу. — Ты же знаешь, что здесь… тебе нельзя… а если он где-то поблизости?.. Соф, прошу тебя, пойдем. Делла протягивает руку, кладет её на плечо, чтобы привлечь внимание. Мантия на плече неожиданно влажная. Теплая. На руке, которую Делла тут же убирает, чтобы взглянуть — алые разводы. И только теперь бросается в глаза: мантия кажется ещё темнее не из-за освещения. Из-за напитавшей её густой красной влаги. Мгновение, и Софи уже к ней лицом, как если бы просто порезали кассетную пленку, вызвав помехи в картинке. Делла вздрагивает. Пустые, остекленелые, затянутые мутной пеленой глаза. Полупрозрачная, почти просвечивающая серая кожа. Глубокая полоса на горле, демонстрирующая разрезанные в мясо мышцы шеи, залитую кровью трахею… и кровь всё стекает, стекает, продолжает неиссякающим потоком литься вниз, по одежде, на каменный пол. Брызжет, задевает редкими каплями Деллу. — Зачем? — голос совсем неживой, отстраненный, будто мечтательный; слишком ровный и гладкий для той, чье вскрытое горло исторгает кровавый ручей. — Я уже мертва, Делл. Долгая пауза, за которую Софи лишь, не моргая, смотрит на оцепеневшую, пребывающую в жутчайшем замешательстве Деллу. По мертвому лицу ползёт крохотный паук, перебирая тонкими лапами по синеватой холодной коже, затем скрываясь в прядях волос, но Софи не обращает внимания. Равнодушно дополняет: — Как, впрочем, и ты. Нет. Нет, Делла качает головой. Растерянный шаг назад. Не понимает. Она не понимает. — Ты мнишь себя выжившей... но ты уверена, что жива? — вкрадчиво, тихо и осторожно, как обычно говорят с душевнобольными. — Нет, Делл. Ты давно умерла, здесь, в стенах замка, — мертвый размыленный взгляд проходится по стенам проклятого тупика. И затем вновь возвращается к Делле. Как удар. Ударяет: — Ты не живее никого из нас. Ударяет внезапная смена картинки. Всего за секунду пустой каменный пол перестает пустовать. Заполоняется телами. Не шестерыми — больше, намного-намного больше. Чьи-то лица Делла видит отчетливо, потому что знает, чьи-то напоминают размытые кровавые кляксы. Тела гниющие, размякшие, как инферии, но обездвиженные, не имеющие цели вцепиться в неё, просто лежащие грудой костей и облезшей плоти. И пол заполняется от них то ли кровью, то ли черной озерной водой. Делла едва не задыхается. Мотает головой, отшатывается, непонимающе смотрит на Софи, следом делающую к ней шаг, чтобы не дать увеличить расстояние между ними. — Расскажи, каково это. — Софи останавливается совсем рядом. Делла старается не смотреть на разрез на её горле, старается не вздрогнуть, когда Софи ласково убирает прядь волос Делле за ухо. — Каково тебе в его объятиях? Каково касаться заляпанных кровью рук? Тебе нравится вкус заклинания, вспоровшего мне горло, на его губах? В глотке разбухает болезненный ком, Делла смаргивает слезы, борясь с желанием разрыдаться или схватиться за голову в непонимании, в ужасе, в чудовищной беспомощности. Стремительно разворачивается в попытке уйти, убежать от этого кошмара, не слушать, не видеть, пожалуйста. Едва не врезается в другую фигуру, внезапно выросшую прямо перед ней. И декорации вокруг уже иные. Никакого коридорного тупика. Только стены кабинета — запертого. Запертые портреты размываются тусклыми пятнами. Темно. Холодно. Инквизитор перед ней. Возвышается жуткой темной фигурой. Делла озирается, но ни Софи, ни тел больше нет. Только он и только она — окаменевшая, будто скованная по рукам и ногам. Цепляющаяся растерянным взглядом, как клещами, за черную мантию, за инквизиторскую маску. Иную. Отличающуюся. В этой нет непроглядной черноты в прорезях для глаз. В этой — видны глаза. Грозового серого цвета. Настолько потемневшего, что почти сливается со зрачками. Впиваются в неё раскаленными клинками, выжигают дочерна, обугливают, так, что она едва не крошится под натиском ледяных кварцев. Боится сделать хотя бы вдох под этим взглядом. Не дышит. Но заставляет себя — сдвинуться с места. Неуверенный шаг. К нему. Делла протягивает ослабевшую, с трудом слушающуюся руку. Пальцы почти касаются маски, чтобы снять… Мертвая хватка сцепляется на её запястье. Его рука не затянута в знакомые из далекого прошлого перчатки. Руки оголены, демонстрируя изящество пальцев, так хорошо ей запомнившихся. Способных творить. Линчевать. Прикасаться. Сейчас — не привычно холодные. Горячие, шпарящие кожу подобно кипятку. Потому что залиты густой кровью, остающейся на её предплечье алыми отпечатками в форме его пальцев. Второй рукой, с такими же кровавыми разводами, прикасается к её лицу, и Делла чувствует, как стягивает кожу очередной красный отпечаток, который ведется всё дальше по лицу по мере того, как пальцы мягко очерчивают её скулу. Так знакомо. Так привычно и нужно. Ей же это было нужно? Тепло? Пальцы вплетаются в её волосы, пачкая светлые пряди пугающей алостью. Крепко и больно сжимают, задирая голову, чтобы она не смела отвести глаза, отстраниться. Маска всё ещё на нём, но он всё равно тянется, к ней, наклоняет голову. Ужас колючими путами парализует тело. Делла не отстраняется. Не может. Пересохшим губам остается совсем немного, чтобы коснуться искусственных холодных губ инквизиторской маски. Но в этот миг кошмар наконец милосердно выпускает её из своих уз.

La fin de l'automne

Конец осени

Делла силой вытянула себя из крепких силков очередного ночного ужаса, но даже не дрогнула, проснувшись. Никаких панических вздохов, никакого лихорадочно бегающего по пространству взгляда. Просто раскрыла веки. Просто уставилась сухим взглядом в темноту. Это уже обыденность. Сколько бы времени ни прошло. Кошмары не отступаются. Часть её существования, словно фундамент, без которого всё посыпется. Потому что забывать ей нельзя, ни одна деталь не должна ускользнуть из памяти, и вот же удача — кошмары как раз-таки совсем не собираются оказывать ей этой милости. Порой ведь действительно легко забыться. Это манило. Человеческая психика слаба перед искушением отказаться от тяжелого прошлого, ей незачем его волочить, проще скинуть с себя или скорее уж отрезать, ампутировать, как зараженную конечность, которую уже не спасти. И порой Делла позволяла себе забыться. Наивно пытаться жить, как будто ничего не было. Трудновато удержать в голове мысль, что человек, выглядящий так совершенно человечно — ворчащий или язвящий из-за твоих неуспехов в языке; пьющий чашку за чашкой крепкий горький кофе; оказывается, не любящий историю, травологию и прорицания как школьные дисциплины; не терпящий летнее время года и солнце в частности; увлеченный французской поэзией прошлых веков, которую ему в детстве кропотливо утрамбовывали в мозг в перерывах между уроками музицирования и этикета; помято и недовольно щурящийся в ранние утра, когда твоя мама бескомпромиссно раздвигает все шторы в доме для какого-никакого света; тот, кому ты объясняешь, что такое магловский телевизор и кинематограф в целом… и палач маглорожденных, тот, кто перерезал горло твоей подруге, убил на твоих глазах восьмерых из непонятно какого количества его жертв и дважды пытался вписать тебя в тот же список, отправить к другим погибшим от его рук, — это, в общем-то, один человек. Да. Забывать всё-таки проще. Всё дело в этой будничности. Рутина поглощает. Не оттесняет весь ужас, но плотно его укрывает, закутывает непроницаемым одеялом. А затем наступают ночи. Ночь всегда этот кокон вспарывает, позволяя вытечь всему гнилому содержимому. Такие сны, как сегодня — абсурдные, но полные деталей, красок, состоящие из хоть каких-то малосвязных отрывков и разговоров, — редки. Чаще ей снится лишь сплетение образов, темных, тягучих, непроглядная трясина тревожности и чувства пожирающего изнутри бессилия. Такого, что сил никаких не остается, как только размыкаешь глаза. Лежишь, смотришь в потолок. Вспоминаешь. Нет, Делла и так всё помнила, сколько бы ни отвлекала себя мыслями о том, что Блэк — жертва тоже. Помнила, но старалась теми воспоминаниями не жить, а просто сложить их как стопку пергамента за спиной, принимать как факт и не существовать в вечном иррациональном страхе. А потом снова окунало в эту ночную темень, сводя все её попытки на нет. Делла честно пыталась сейчас окунуться обратно в дрему и проспать до утра, понимая, что либо так, либо ей остается иной набор действий, так искушающе привычный. Но в итоге поднялась всё же с постели. Прошла в ванную, умыла лицо прохладной водой. Почти не содрогнувшись. Что странно — после того ада в пещере страх перед водой, как должно быть по логике, не увеличился стократно, а чуть поубавился. Какое-то извращенное подобие «клин клином», но, конечно, не в полной мере. Избавиться до конца было бы чудесным нереалистичным исцелением, а у Деллы лишь заглушилось до стадии терпимого. Бессознательная тревога всё ещё покалывала кожу, порой крайне, крайне мучительно, но внезапных панических атак от своей фобии больше не случалось. Ещё несколько тяжких минут посиделок в полумраке своей комнаты и — вперед. Из комнаты, в темноту коридора, зажигая по пути палочкой свечи. На первом этаже свечи горят и так. Конечно же, на кухне уже он. Варил кофе. Обычно за еду и любые напитки отвечает Кикимер, но приготовление кофе Блэк предпочитал брать на себя, для него это было своего рода ритуалом, процессом, помогающим упорядочить мысли, наравне с музицированием. Вот и сейчас: когда Делла оказалась на пороге кухни, Блэк уже переливал из медной турки темную жидкость в изящного вида фарфоровую чашку. Делла проскользила взглядом по этим рукам, занятым делом, против воли оживляя перед глазами образы из сна. Вспоминая окровавленные пальцы, прикасающиеся к её коже. Нервы натянулись до неприятного треска. Делла прикусила щеку, пытаясь отречься от жутких игр подсознания. Играть по правилам своих страхов всегда чревато. Что более дико — наравне с этим нелогичным чувством страха Делла чувствовала сейчас ещё куда более нелогичный укол облегчения. От мысли, что он живой, а не болтается в петле. Очередная пережитая ночь в копилку его невыносимого существования. Ей казалось, что после избавления от крестража ему должно стать лучше, но, наверное, благодаря этому он лишь избавился от причины жить, от какой-никакой цели, держащей его якорем в вынужденном существовании. До этого было хоть что-то — уничтожить крестраж. Даже когда он уже толком и не пытался его уничтожить, а лишь носил, всё равно эта задача над ними висела грузом. А теперь? Делла готова была поклясться, что рано или поздно, каким бы спокойным он ни казался, его всё же одолеет это полчище внутренних демонов и он наглотается зелий или вспорет себе вены. И почему-то каждый новый день, когда он этого не делал, сопровождался этим странным, призрачным облегчением, уже так прочно поселившимся в ней корнями, что она не смогла бы выдрать, как бы ни презирала в себе это. Эту привычку проверять, всё ли с ним в порядке. Заметив Деллу боковым зрением, он подарил лишь один беглый взгляд и молча потянулся к буфету, откуда достал ещё одну чашку. Следом — молоко и сахарницу. Сам он считал добавлять всё это в кофе извращением, но ей наливал именно так. Как она привыкла. По её мнению, настоящее извращение — добавлять туда виски, но ему это не мешало сейчас, пока в турке грелась кофейная порция для Деллы, достать из шкафчика полный янтарной жидкости графин, откупорить и плеснуть в свою чашку. — Tu sais, будь ты маглом, уже давно посадил бы себе печень, — сообщила Делла, усаживаясь за стол. Случайным образом вплетать в речь простейшие французские фразы, и не замечая этого, — уже повседневность. — Как прекрасно, что я не магл, — с той же чуть отстраненной невозмутимостью ответил он, не поворачиваясь. Но затем, помедлив пару секунд, вернул к ней глаза. Теперь уже внимательнее, дольше. И задал вопрос, который прежде, кажется, ни разу не звучал: — Будешь? Её брови чуть приподнялись. Не помнила, когда в последний раз позволяла себе одурманить рассудок спиртным — её психика и без того удачно справлялась с разного рода саморазрушением, — и когда вообще в последний раз чувствовала вкус алкоголя. Не считая тех спиртных ноток на его языке в начале осени. Тебе нравится вкус заклинания, вспоровшего мне горло, на его губах? Мертвое эхо голоса из недавнего сна вцепилось зубьями в виски. — Нет, пожалуй, мне хватило моего февральского запоя, — с усмешкой бросила она первое, что попалось на ум, лишь бы не возвращаться мыслями к неугасшему ещё в памяти кошмару. — Не помню, рассказывала или нет, но я же, когда вернулась… Вовремя включила мозг, осекла себя, поняв, насколько эти объяснения бессмысленны. Это смешно. Кому она рассказывает? — Но ты и так это прекрасно знаешь, — заключила она на выдохе, откидываясь на спинку стула. Блэк только поджал губы. Выключил плиту. Не ответил. Они никогда не обсуждали ту бредовую, пугающую слежку за ней. Делла сама всё ещё старалась не слишком часто вспоминать о факте, что месяцами жила на обозрение серийному убийце, от которого в тот период так отчаянно пыталась откреститься. — Как давно ты следил за мной? — Примерно с того периода, как ты переехала. Делла чуть приподняла брови, пытаясь уложить эту мысль в кучу к другим, не менее скверным и трудноперевариваемым. Потрясающе... — Ты же понимаешь, насколько это было неадекватно? — Нет, что ты, Айвз, — отвечал он, переливая из турки готовую порцию белого кофе в её чашку. — Полагаю, всё было вполне в порядке вещей — стандартное проявление чувств. Или тебе, быть может, не хватило серенад для более романтичной обстановки? Делла возвела глаза к потолку, не посчитав нужным отвечать на сарказм, но протягиваемую им после этого чашку приняла, даже бросив в благодарность небрежное merci, и сделала уже привычный, греющий отсыревшую грудину глоток. Вкус бессонных ночей и затяжного безмолвия. Так и сейчас — больше ни слова. Сидели теперь в разных углах стола, каждый в своем мысленном мирке. Тишину монотонно рушили только слабое тиканье часов, потрескивание поленьев в камине за стенами в гостиной и звук ставящейся обратно на стол чашки после очередного глотка. Обычно, когда наедине с кем-то окунаешься в молчание, хотя бы мелкая неловкость неприятно покалывает. Между ними двумя этого никогда не было. Что бы ни произошло. Напряжение — да. Разумеется. Плотное и периодами едва ли посильное, да и то только днями или вечерами, никогда — ночью. Ночью между ними тишина была не колючей. Мягкой. Поразительно комфортной. Неловкость — наверное, самое неподходящее слово, чтобы описать их взаимоотношения. О чем говорить, если даже после той ночи в начале осени, когда она сняла с него проклятый медальон, уже через день они как ни в чем не бывало занимались французской грамматикой и он немыслимо спокойно разъяснял ей тему возвратных глаголов и прошедших времен. Делла, чтобы не смотреть на него, смотрела в окно: луна почти полная, лишь краешек отрезан теменью. Невольно вспоминала июль. Такую же бессонную ночь, поблескивание устанавливаемых защитных чар и полумесяц над верхушками почти черных елей. Блэк, пришедший с празднества, чтобы обезопасить её. По итогу все равно тщетно, но суть-то… Хотелось курить. Взглянула всё же на Блэка, погруженного в свои мысли, задержала на нем глаза всего на пару секунд, прежде чем допить кофе, подняться из-за стола и уже через мгновение оказаться на веранде, по пути захватив осеннюю мантию, не факт что свою. Устроилась она в излюбленном кресле, в котором однажды услышала роковой хлопок аппарации Кикимера. Куталась в мантию. Прикуривала сигарету. Здесь морозно, близится зима, но Делла предпочитала не курить в стенах дома. По крайней мере, в комнатах, куда чаще всего заходит мама. — Примени только на себе, — предупредила она, убрав от губ сигарету после первой затяжки, когда услышала шаги сбоку — Блэк вышел из дома тоже. Намеревался, очевидно, наложить согревающие чары на веранду, чтобы не мерзнуть обоим, но теперь недоумевающе замер. — Мне не холодно. На самом деле, холодновато, но не хотелось признаваться в глупом желании почувствовать себя снова в кои-то веки по-магловски. Чувствовать пощипывание морозца, освежить легкие стылым ночным воздухом, немного ежиться, а не находиться под воздействием магически искусственного тепла. Здесь и так нет электричества, нет телевизора, а плеер, который Делла где-то в сентябре купила в центре магловской части Ренна, покоится в земле расплавленными останками по милости Кикимера. Ей не хватало этой обыденности. Чего-то простого и человеческого. Волшебники слишком привыкают к магии и пользуются ей направо и налево, но Делла, как и многие маглорожденные, предпочитала сохранять баланс. Не утопать в том своем полугодовом немагическом состоянии, но и не бросаться с головой в волшебный мир, живя теперь в насквозь магическом доме. В отличие от Блэка. Тот действительно применил согревающие чары лишь рядом с собой и остался стоять на веранде в обычной своей одежде, хотя ноябрьские ночи здесь, на окраине города, не щадящие, и если бы кто посмотрел со стороны — посчитал бы его сумасшедшим. Но ему ведь тепло. — Вижу, твои дела с тем, чтобы бросить, продвигаются крайне успешно, — не вопрос, а классика. — Allez au diable. — Блэк объяснял ей, что это устаревший и слишком буквальный эквивалент нужной ей фразы, и в разговорной речи франкоговорящие посылают друг друга совсем другими формулировками, но Делла упрямо использовала именно это. Ей нравилась эта... символичность. — Придумай уже что-нибудь новое. Её ответ не раздраженный, каким мог бы показаться. Удивительно спокойный. Делла знала, что он вполне мог бы придумать что-нибудь совсем другое, но он не перестанет. Будет поддевать её по этому поводу снова и снова, просто потому что нет причин этого не делать. Взаимные издевки — фундамент их общения. И пускай обычно он старается никак не трогать школьные события, на колкости именно на эту тему Айвз, по какой-то своей незакономерной логике, не реагировала как-либо иначе, кроме любого такого же язвительного ответа, а потому это было безопасной зоной. Наблюдая сейчас за уже привычной картиной того, как она делает затяжку, впуская в легкие губительную отраву, внезапно не удержался от вопроса. — Тебе это правда помогает? Делла удивилась. Честно. Сколько бы при нем ни курила — да он уже, наверное, стался пассивным курильщиком за всё это время, — он ни разу не спрашивал. Повернула голову, внимательно на него посмотрев снизу-вверх. Помедлила, прежде чем всё же чуть отрешенно ответить: — Сам никотин — нет. Помогает привычка. Просто знаешь, что после сигареты станет легче, и тебе правда становится легче. Блэк задумчиво кивнул, усваивая эту информацию, но от этой едва уловимой заинтересованности его взгляд не избавился. Делла сама не понимала, чем руководствовалась, когда неожиданно для самой себя протянула ему сигарету. Он не ожидал, тоже. Сощурился, будто мог бы не в полной мере понять, чего она от него хочет, хотя всё так нелепо прозрачно. Неспешно приблизился к её креслу. Забрал сигарету из её рук и поднес ко рту, зажимая губами. Выглядело катастрофически неправдоподобно. Блэк с сигаретой? Регулус Блэк? Делла не понимала, для чего ему предложила, ведь, очевидно, от первой затяжки ему легче уж точно не станет. Первая сигарета удовольствия никакого не приносит. От первой сигареты в горле першит, вкус на языке слишком горький, какую марку бы ты ни брал, кашель застревает в горле. Какое-то извращенное удовольствие появляется только потом, со временем. Он медленно втянул дым, отчего ярче зажегся тлеющий конец сигареты, и предсказуемо, пусть и едва заметно, сжалась его челюсть, отчего ещё пуще заострились его черты. Да. Удовольствия ему явно не принесло. Делла негромко рассмеялась. И сама этому чуть поразилась, уже почти забыв, как по-настоящему звучит её собственный смех. — Тебе необязательно кого-то из себя строить, — забирая протягиваемую им обратно сигарету, сообщила она. — Представляешь, если хочется кашлять — ты можешь кашлять. Выпендриваться тут не перед кем. Блэк только фыркнул. Никотин, очевидно, его в восторг не привел, но это не помешало ему остаться сейчас с ней, усесться в кресло неподалеку. Делла снова глухо усмехнулась, поднося сигарету к губам. Всё ещё не в полной мере способная уместить только что увиденную картину в голове. — Подумать только, — покачала она головой, стряхивая пепел. — Порчу вредными привычками голубую кровь. — Да брось. Ты не первая, кто пытается пристрастить меня к курению. Делла вопросительно повела взгляд в его сторону, крепче обнимая согнутые ноги одной рукой, потому что холод всё наглее забирался под мантию, обхватывая колкой морозностью конечности. Первая мысль — Крауч. Первая и идиотская, потому что Блэк не стал бы так непринужденно приплетать в тему бывшего друга с учетом всех обстоятельств. Вторая мысль: — Сириус? — Сириус, — кивнул он. Как-то тоскливо потянул вверх край губ. — Нам было по десять-двенадцать. Он предложил стащить отцовские сигары. — Какое варварство, — с напускным укором заявила она, прежде чем снова зажала губами сигарету, и дым снова заструился по горлу. Выдыхая: — И вы стащили? — Он да. Я нет. И почему-то она ничуть не удивлена. — Уже тогда был непреклонен в своих нелепых «нормах приличия»? — Скорее уж страшился матушкиного гнева, — с лукавой ухмылкой, которой Делла от него никак не ожидала, признался он. И стало почему-то почти больно, больно стянуло грудь. Улыбка того, кто был раздроблен тысячекратно, всегда ощущается на каком-то совершенно ином уровне. — И не зря. Потому что братца моего она поймала с поличным. Когда он протянул руку, Делла, неожиданно увлеченная этим разговором, и на секунду не задумалась даже — просто передала ему сигарету, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Боюсь представить, что с ним было. — На самом деле, он просто должен был стоять в углу, пока не попросит прощения, — избавил он её тут же от страшных картин наказания в блэковской семейке изуверов и сделал затяжку. Так обыденно, будто всю жизнь это делал. Делла прокляла себя за то, как проследила за этим действием взглядом. За то, как засмотрелась на дым, так непривычно соскальзывающий с его губ. Какое-то дико сумасшедшее сочетание несочетаемого. — Вроде не так уж страшно, — подметила она, рассудив, что пауза затянулась. Почти через силу отклеила свой взгляд от него и перевела на роскошный ночной пейзаж — жутковато, но красиво, с завораживающе отсвечивающей луной и совсем редкими, поблескивающими в густой темени звездами. — Было бы, не будь Сириус Сириусом. Не помню, как долго он так простоял, но достаточно, чтобы закончилось это по итогу голодным обмороком. Голодным обмороком? Пускай Делла сама его проходила, разбиралась в его нюансах крайне смутно. Наверное, несколько суток Сириусу тогда пришлось простоять точно — по меньшей мере. Хотя стоило всего лишь проглотить гордость и извиниться. Совершенно нельзя сказать, что Делла его хорошо знает, с учетом, что они никогда не общались, но почему-то ей показалось, что в этом определенно было что-то исконно сириусовское. — И что он делал всё то время? Просто молча стоял в углу? — очередь Деллы для затяжки, сигарета постепенно подходила к концу. — Разговаривал со мной, — безразлично пожал он плечами. — Я приходил к нему всякий раз, как мог. Хотел умыкнуть для него еды, но он категорически отказывался. Говорил, что из принципа, — прозвучало насмешливо, как если бы Блэк презирал подобную принципиальность. Но затем добавил, чуть тише, как будто не желал, чтобы это донеслось до её слуха, но если бы он правда не желал, она бы и не услышала: — Теперь уже думаю, что, вероятно, он просто не хотел, чтобы наказали и меня. Последняя его затяжка, и сигарета снова в её руках. Последняя её затяжка, и сигарета приглушенно зашипела, когда Делла потушила её о хрустальную пепельницу. После этого покрепче обняла руками колени в попытке сохранить утекающее сквозь пальцы тепло. — Ты... скучал по нему, когда он сбежал? Чрезмерно личный вопрос. Бестактный, возможно? Так или иначе, ответ лежал на поверхности, и незачем лезть вглубь, вынуждать его потрошить собственные эмоции, озвучивать. Поэтому — не ответил. Поэтому — тишина. Вновь тишина, тянущаяся густой резиной, которую, устало разместив голову на согнутом колене, вновь разорвала первой Делла: — Я скучала по отцу первое время. Ей незачем было это произносить, незачем переводить тему на себя, особенно когда темы, на самом-то деле, так сильно и остро отличались друг от друга. Но она почувствовала необходимость поделиться чем-то тоже. Отдаленно равнозначный обмен. Блэку потребовалось время, чтобы в полной мере разложить эту фразу у себя в голове. Уточнить: — После всего, что он тебе сделал? — Тогда мне было немного трудно понять, что вообще произошло. Умом я, конечно, понимала… Нельзя не понять, — глухой горький смешок. Всего на миг приподнявшиеся уголки губ вновь опустились, когда Делла продолжила: — Но я же даже толком не знала, кто я есть. Винила в первую очередь себя. Из-за того, что родилась… — секунда промедления. Неуверенности. — Бракованной. Считала, что все проблемы из-за меня. Делла на него не смотрела. Чувствуя легкую сонливость, всё так и держала щеку на колене, глазами скользя по укутанной красивой мглой округе. Прислушивалась к шелесту чуть покачивающихся деревьев. К потрескиванию пламени в светильниках на веранде. Как будто заранее знала, что он спросит, и потому старалась забить голову любыми другими звуками, как ватой. Только бы не слышать… — Ты поэтому так и не свела шрамы с ключиц? — Думаю, мне лучше бы все же пойти спать, — со вздохом заявила она, поднимаясь с кресла. Быть может, слишком стремительно. Откровения откровениями, но что-то для неё было по-прежнему чересчур. На него так и не посмотрела. Напоследок только оглянулась на полузвездное небо, вдохнула морозный воздух и вошла обратно в дом, невольно оставляя Блэка в том, от чего они оба вечно и обреченно бегут на протяжении всех этих месяцев — в одиночестве своих мыслей. Свечи слабо рябили в мрачном своем танце, отчего по комнате бегали тени, но Делла не знала, лучше оставить так или потушить их вовсе, чтобы вокруг неё снова сомкнулась темнота. Так и не могла закрыть глаза. Несколько раз меняла положение, беспрестанно ворочалась, чувствовала, как накатывает сонливость, но разум оставался непреклонным, прокручивая снова и снова увиденные совсем недавно сюрреалистичные кошмарные образы. За недолгое время их беседы на веранде она успела выплыть на поверхность, пусть и, может, иллюзорную и далекую от реальности, глотнуть свежего воздуха, а теперь предстояло обратно погрязнуть в болоте. И ей страшно. Будьте прокляты ноябрьские ночи, которые заканчиваются лишь в восемь утра... До рассвета Делле придется увидеть ещё кошмар или два. В лучшем случае. Может быть, не стоило уходить. Может быть, стоило остаться и проговорить о какой-нибудь бессмыслице до рассвета. Она сама не ожидала, что тот вопрос, вполне предсказуемый, закономерно вытекающий из её откровения, заденет её за живое. Что ей потребуется побыть одной, осмыслить самой, потому что прежде она нарочито не задумывалась о причинах того, почему шрамы по-прежнему на ней. Давным-давно затянувшиеся и тусклые, но всё равно заметно высеченные на её коже, оставшиеся неизгладимым следом. Ошибка природы. Причина проблем матери и своих, собственно, тоже — в конце концов, если бы она не полезла во весь тот омут в школе, мишени бы на ней никакой не было. Никаких на неё нападений. Ей стоило уехать в самом начале и затем вернуться в школу вместе со всеми в этом году. Но она полезла. Вся её жизнь — череда провалов. Быть может, никакой апокалипсис не случится, если она вдруг сейчас решит целенаправленно облажаться ещё раз. Очередной пункт в копилку её недопустимых ошибок. Делла даже не сразу поняла, когда именно в голову выстрелила эта мысль, которую сперва даже в уме никак оформлять не хотелось, не то что разбирать её, копаться в ней, взвешивать за и против. Лишь поднялась с постели. Прошлась до окон, чтобы снова взглянуть на тягостную ночь, на слабый отсвет луны на тяжелом небе, на редкую россыпь звезд. Ведь если так подумать?.. Делла и так остаток этой ночи проведет с Инквизитором в своих снах, с рукой на своем горле и кладбищенским голосом, шумящим в ушах. И если выбирать между тем Блэком, что она видела во снах, и настоящим, Делла определенно предпочла бы второго. В коридоре она всё ещё медлила. Мерила шагами пространство, прогуливалась по безмолвному дому, продолжая размышлять, обкатывать всестороннее эту абсурдную мысль. Наверное, так подействовала необычная ночь, полная внезапных откровений. Краткий, но содержательный разговор о детстве и выкуренная на двоих сигарета. Перевернуло всё снова с ног на голову, но к утру точно всё будет как прежде, и, вероятно, Делла пожалеет. И всё же это будет уже утром. Да, Делла жалкая, она признавала. Жалкая и слабая. Раз за разом проигрывает эту битву сама с собой, чтобы затем всё больше топить себя в ненависти к себе же. Конечно, она презирает себя. Её тошнит. Так ужасно тошнит от самой себя, когда она всё же минует коридор и останавливается не у своей двери. Сердце грохотало, будто предупреждающе. Останавливая. Моля одуматься. Короткий негромкий стук в дверь. Делла молилась, чтобы он уже заснул. Чтобы не услышал. Но дверь, без всякого ответа, скрипнула и отворилась сама. Открывая путь в его комнату, чтобы увидеть, что Блэк уже в постели, лишь привстал на локтях, и все свечи у него уже почти погашены, не считая одной, на прикроватной тумбочке, которую он, вероятно, зажег только что, услышав стук незваной гостьи. Делла задержалась в дверях. Уже поздно сомневаться, но она сомневалась. На самом деле, она никогда не любила продумывать всё наперед и предпочитала импровизацию, и обычно всё проходило вполне успешно, но сейчас мысли совершенно не вязались. Язык словно приклеили к небу. — Ты не против, если я?.. Слова так и не формировались, обрывались об огромнейшую потерянность и непонимание, чего она сама хочет. Примерно понимала. Озвучить, сказать ему не могла. Так унизительно. Блэк лишь смотрел на неё несколько долгих секунд. Без недоумения, которое она бы не вынесла, и без укора. Без насмешки. Устало и уже слегка сонно. Он просто подвинулся, освобождая для неё место. Никаких комментариев и никаких вопросов. Каким-то образом сходу понял, о чем речь, по этому нелепому обрубку фразы. Как если бы сам уже думал об этом. Думал, но, очевидно, не смел и намеком об этом упомянуть. Потому что это абсурд. Это абсурд, но Делла неторопливо пересекла его комнату и со все той же медлительностью села на краю его постели. Помедлила, уповая на то, что он не слышит позорно громкое биение её сердца, и забралась под одеяло, так и оставаясь почти на самом краю, выдерживая жизненно необходимую дистанцию. Гоня отчаянно гудящую мысль, что это его постель. Повсюду призрачный запах его парфюма, и сам он — на расстоянии вытянутой руки от неё. В конце концов, он спасал её, она спасала его, они пережили вместе всё, что только можно было пережить, позволяли себе многое из того, чего не стоило бы позволять, и дна всё не видно. Вероятно, попробовать заснуть в одной постели с ним — не такое уж преступление. Всё-таки давным-давно уже была проведена закономерность, что ей становилось лучше во все те кошмарные ночи, только когда она выбиралась из постели, спускалась на первый этаж и видела его, человечного и абсолютно точно не желающего причинять ей вред, заглушая этим неумолкающий инквизиторский голос в голове. Но она никогда даже отдаленно не задумывалась, каково было бы засыпать, когда он уже рядом. Просто убрать пару звеньев из цепочки еженощных событий. А сердце всё не замолкало. Свеча погасла. Плотные темного цвета портьеры не пропускали даже слабый лунный свет. Делла попробовала успокоить жалкое гулкое сердцебиение, попробовала успокоиться самой, закрыла веки, под которыми уже заведомо вышит образ Инквизитора. Секунда. Вторая. Глаза открылись снова на третьей, когда этот жуткий образ стал проявляться отчетливее. Открылись и устремились к Блэку, лежащему так спокойно, будто всё так, как должно быть. Давно уже угаснувший рассудок пытался уцепиться за этот образ, вытесняя иной, уцепиться за мысль, что вот он. «Инквизитор». Блэк. Регулус. Главный герой её кошмаров, который в данный момент всего-навсего хочет поспать, как любой нормальный человек. Никакого убийцы в маске. Никакой крови. Мягкая тишина, мягкая постель и отдаленный звук его размеренного дыхания. Сердце потихоньку сбавляло темпы. Делла, постепенно привыкая к густой темноте, очерчивала взглядом едва проступающие сквозь эту темень линии его профиля. Как целую вечность назад — переломанная как морально, так и физически, наблюдала в темноте за тем, как он задремал подле её постели. Только теперь никак не прикасалась, лишь смотрела, впитывая в себя его черты, чтобы заснуть с ними, а не с чертовой маской в воображении. Секунда за секундой, минута за минутой. Опасалась закрывать глаза, опасалась, что в очередной раз её тут же затопит ужасом. Но, когда тело совсем уже начало сдавать позиции, ощутимо расслабляясь — кто бы подумал, что после всего она вообще сумеет расслабиться рядом с ним, ещё и добровольно отдаваясь бессознательности? — она всё же закрыла глаза. В тщетной попытке. Разумеется. Всё те же обрывки, ворох образов. Софи. Тела, заполонившие каменный пол тупика. Грозовые глаза через прорези маски. И окровавленные руки. Звон колоколов. Искаженный голос Инквизитора — не из последнего кошмара, но из тысячи предыдущих. Делла шумно вздохнула, перевернувшись с бока на спину. Смотрела в потолок, пытаясь прогнать из разума все те жутчайшие звуки, душащие её психику склизкой змеей. — Что тебе обычно снится? — её вопрос тихий в своей неуверенности, в полтона, почти шепотом. Неизвестно, спит ли он уже. Неизвестно, сколько уже времени прошло с момента, как она пришла, минуты сменяли друг друга в разном темпе, и она не хотела тревожить его ещё больше, если ему, в отличие от неё, заснуть не доставляет труда. И она почти уверена, что он не ответит. Ей по-настоящему хотелось бы, чтобы ответил — чем-то перечеркнуть голос инквизитора, перечеркнуть его голосом, настоящим, — но когда молчание затягивается, она теряет всякую ничтожную надежду. — Маглорожденные. Война. Пещера. Безразличное перечисление. Голос такой же негромкий, как и её, чуть хрипловатый — кажется, она выловила его как раз где-то на черте между явью и сном. И, может, ей стоило устыдиться тому, что беспокоит его подобными глупостями. Но он мог бы не отвечать вовсе. Отвечал. Несколько помедлил, прежде чем добавить: — Иногда — Лорд. …который наказывает моих родителей за мои поступки. Это озвучивать он не стал. Как и ещё более тошнотворное: …который забирает у меня тебя. Он совершенно не боялся Реддла. Не боялся смерти, не боялся никаких пыток. Лорд уже давно не внушал ему ужас, точно не в этом ключе. Больше всего Регулус боялся того, что может стать с его близкими. Что Лорд мог бы сделать тем, кто Регулусу по-настоящему важен. — Et tu? — почти сразу бросил он с усталым вздохом вслед, будто не желая, чтобы его ответ хоть как-то комментировался. — Что снится тебе? Тишина после этого вопроса на редкость тяжелая. Не та, к которой Делла привыкла. Заполоненная сейчас подобным откровением, очередным, ощущалась совсем иначе. И Делла не знала. Отвечать ли честно ей. Во всяком случае, он и так должен это понимать. Делла не скажет ничего нового. — Ты. Её глаза закрыты, потому что, пока она отвлекается разговором с ним, кошмарные видения чудесным образом отступают, и сейчас она благодарна за это отдельно — не хотела бы видеть его реакции, которую и так трудно было бы различить в ночи. Делла промочила пересохшее горло, чтобы чуть развить свой емкий ответ. — Совсем редко — пещера. Школа. Маглорожденные. Почему-то это так легко срывалось с языка. С ним легко быть откровенной, но чего стоит эта откровенность? Что он чувствует, слыша из её уст в очередной раз, что он — главная причина всех её кошмаров? Притом, что ему самому снятся отвратительнейшие вещи. Ему, безусловно, снятся маглорожденные, не давая ему забыть. Все они? Или кто-либо чаще остальных? Ему снится Софи? Приходит ли к нему с перерезанным горлом? Вялые рассуждения наваливались на рассудок тяжелым, отнимающим силы одеялом. Делла чувствовала, как сон, неожиданно для неё, всё же начинает одолевать. Но она продолжала говорить, скорее бессознательно, скорее — лишь бы не молчать, занять чем-то голову до того момента, когда наконец не заснет. — Забавно, но в августе я ожидала, что Крауч тебя вытеснит и сниться мне будет он, но в итоге… надо полагать, для подсознания психологическое насилие хуже физического. Делла не раз задумывалась о том, что перенесла бы лучше ещё сутки физических пыток, чем ещё раз пережить те школьные месяцы. Хоть неделю Круциатуса — но не бесконечное ожидание собственной смерти и регулярное свидетельствование гибели твоих друзей и знакомых. Предсказуемо. Разумеется. Регулус вполне ожидал, что напорется на что-либо подобное в её ответе, на какие-либо шипы, которые придется молча проглотить. Понимал — заслужил. На самом деле, такие моменты были ему даже больше по душе. Напоминания из её уст, потому что порой казалось, что она забывает, а так быть не должно. Когда она вела себя как ни в чем не бывало, вина в нём воспалялась и разбухала до таких размеров, что тело так уже скоро просто не выдержит, треснет, пойдет по швам. Ей следует помнить. Ей следует его ненавидеть, а не приходить посреди ночи с размытой просьбой побыть с ней. И ему следовало бы отказать. Но вот они здесь. Регулус слишком погряз сейчас в этом суждении, постепенно начиная проваливаться в привычную стылость своих мыслей, когда прозвучала ещё одна её фраза. Куда более паршивая. Айвз явно в шаге от того, чтобы потонуть во сне, поэтому фраза совсем-совсем тихая, чуть надтреснутая, приглушенная и едва ли разборчивая. Добивающая. — Но я не жалею, что спасла тебя. Глупая. Айвз, какая же ты глупая. Примерно эта же мысль, впрочем, прозвучала в его голове, когда он только-только очнулся несколько месяцев назад и осознал, что произошло. Быть может, только не столь цензурно. Потому что, правда, лучше бы она горела к нему жесточайшей ненавистью, лучше бы убила его в любой из моментов, когда могла. Вопреки его давним словам о том, что убить не так просто, Айвз бы смогла, в этом он не сомневался. Но вместо этого она спасает его и говорит теперь, что даже попросту не жалеет. Регулус никогда её не поймет. Сплошная неразрешимая загадка, которую умом ему не понять. Тут только что-то на более глубоком, необъяснимом уровне. Две истрепленные души, разорванные крайностями. Ему куда проще было бы держаться от неё подальше, если бы она не тянулась сама. Выдерживать дистанцию, контактируя лишь когда ей нужна с чем-либо помощь. Редко когда он делает шаг к общению, почти всегда — она. И это жестоко. И это убивало. Очередная пытка в кучу всех прочих наказаний. Потому что так быть не должно. Потому что когда это всё же происходит, он не в силах бороться с искушением. Регулус, до этого лежавший на спине, повернулся набок, оказавшись от этого к ней почти лицом к лицу, если бы не расстояние длиной примерно в руку. Взгляд, уже давно привыкший к темноте, исследовал её черты. Пусть и обманчиво расслабленные сейчас, в них Регулус всё равно видел намертво пролегшие тени напряжения и будто бы страха, даже когда она и не боялась вовсе. Страх просто впитался в поры, проник и закупорил вены. Часть её существования. Пожизненный её спутник. Дыхание ровное, глубокое. Спокойное. Приснится ли он ей на этот раз? Что именно происходит в её вечных кошмарах? Регулус не хотел думать. Не хотел вспоминать, что творил в стенах школы. Порой ему хотелось лишь бесконечно перед ней извиняться. Безусловно, корил он себя за многие погубленные жизни, но именно она была воплощением его грехов, которое он видел регулярно, которое наполняло его существование, потому что от прежней жизни ничего не осталось. Айвз стала всем. У него больше ничего нет. Ничего, никого, вся жизнь — грёбаная вереница самоуничижения, ненасытно поглощающая в себя всё, что могло бы иметь хоть какой-то смысл, пожирающая и уничтожающая, как черная дыра. Любой смысл свелся к одной единственной точке, так обманчиво-расслабленно лежащей сейчас перед ним. Будто ей стало мало дней. Часов, которые он посвящает ей, передавая языковые знания, играя порой в волшебные шахматы или просто дискутируя о чем угодно. Рассудила теперь занять и ночь, пробралась ещё ближе, ещё глубже поселяясь в его легких. Чтобы не было и минуты, когда бы он не видел её лица, не дышал ею, не изнывал от этого вечно свербящего чувства вины. Ей на глаза сейчас упала прядь волос, и её брови чуть нахмурились, но она не двинулась, не стала поправлять — либо уже погрузилась в сон, либо боялась приближающийся сон спугнуть, если пошевелится. Должно быть, всё же именно заснула, потому что даже не вздрогнула, когда Регулус сам убрал прядь с её лица, бережно заводя её за ухо. Невесомо коснулся виска. Задумчиво провел пальцами по волосам. Вспоминая и едва не усмехаясь. Когда началась твоя мной одержимость? Хотел бы он знать. Хотел бы. Потому что уже не помнил своей жизни до того, как Айвз бесцеремонно в неё ворвалась, совершенно ничего для этого не делая, но заполняя собой всё. Сам втянул её. Сам неоднократно обжегся. Обжигался так часто, что сгорело уже внутри всё. Тлело. Но продолжало к ней тянуться. Всего один жалкий год отделял его от полярно другой жизни, в которой несуразная мысль, что грязнокровка, которую он и за человека-то тогда не считал, станет для него всем, была бы весомой причиной обратиться к колдомедику. Регулус подумывал убрать уже руку и больше к ней не прикасаться, больше её не беспокоить, отодвинуться и последовать её примеру, попытаться заснуть. Когда внезапно — придвинулась она сама. Не понять, спит она или нет, сознательно делает это или нет, но она, будто откликнувшись сквозь сон на эту легкую, неуверенную ласку, придвинулась. Уткнулась ему в грудную клетку. Регулус оцепенел. Затаил дыхание. Запретил себе дышать вовсе. Шевелиться. Мерлина ради, Айвз… это уже просто невозможно. Ещё полгода назад он полагал, что она предпочла бы выпить яд, чем позволить ему прикоснуться к ней, но по итогу она, как обычно, всё всецело вывернула, сотворив из этого настоящую пытку. Ей не нужно было укорять его словами, выплескивать на нем гнев и боль, напоминать вечно, что он сделал. Ей достаточно было просто прийти, лечь к нему и придвинуться непозволительно близко, чтобы бросить его в кипящий котел, сплавленный из противоречий. Всего-то. И пока она сейчас просто безмятежно дремала, Регулуса раздирало. Сердце так унизительно колотило о ребра, стреляя обжигающим кровотоком мрачных мыслей в голову. По правде, ему стоило бы просто отодвинуться. Ему ведь вовсе не стоило допускать всё это. Пускать её сейчас в свою постель. Вообще оставаться здесь. Продолжать отравлять её жизнь. Порой его посещали мысли стереть ей все воспоминания о последних месяцах, абсолютно всё после их прощания, и исчезнуть, позволив ей начать новую жизнь без него, потому что это было бы единственным для неё благоприятным исходом, куда более разумным, чем продолжать вариться в своем прошлом, ежедневно видя главную причину её вечного кошмара. С ним её ничто не ждет. Им стоило бы отпустить друг друга, а они все цепляются зачем-то, как за мерзостный по своей сути наркотик. Ему стоило бы отпустить её, просто уйти из её жизни. Но ему не хватало духа. Может, слишком эгоистичен. Для того, чтобы отказаться от неё. Для того, чтобы сейчас отстраниться. Противоположно этому, попробовал устроиться удобнее, протянуть под её талией руку, привлекая её таким образом ещё чуть ближе к себе, нерешительно, следя за каждым полутоном её реакции, но она, вопреки его ожиданиям, наоборот ему в этом помогла, сама устраиваясь в его руках. Регулус не знал, что ему следовало бы чувствовать по этому поводу, но меньшее, что он хотел бы — вину. Снова вину. Неиссякаемую. Мерлин, как он устал от неё, от этой непрекращающейся муки, от затапливающей его до краев кислотой совести. За то, что просто существует. Смеет существовать, после всего. Жить. Наполнять её существование, ведь для неё он по злой иронии тоже стал всем, что сейчас всем этим сумасшествием только подтверждалось. В конце концов, это ведь не его прихоть, верно? Это была её просьба. Она просила. Остаться. Она пришла к нему сама. Она придвинулась к нему сейчас сама. Разумеется, он считал всё это глупейшими с её стороны решениями, сплошным помутнением рассудка, но он был слишком слаб, чтобы не позволять ей всего этого. Слишком в этом нуждался. В ней. Какое-то мучительнейшее спасение. Сладчайшее наказание. И находясь сейчас к ней так близко, прикасаясь к ней по её же воле, чувствуя тепло её глубокого умиротворенного дыхания, он допустил мысль, перекрикивающую все остальные, все те разрушительные, месяцами поедающие его чувства. Мысль, возникшую впервые за немыслимо долгий срок. Мысль, что, быть может, эта жизнь — откровенно паршивая, чрезмерно утомительная, едва ли выносимая — ещё чего-то да стоит.