(не)рядом

Володя полюбил сны и возненавидел утра. Реальность стала блеклой, кофе по утрам безвкусным, а дело отца, договоры и сделки – бессмысленными и неважными. Важными были только эфемерные прикосновения Его рук, отголоски заливистого смеха и весь Он – от взъерошенных волос до кончиков пальцев. Володя чуть надавливает на закрытые веки, глубже проваливается в отцовском кресле. Офис был пуст, рабочее время давно закончилось, и только он да охранник были единственными напоминаниями о жизни. «Жизнь. Жизнь... И когда только всё пошло наперекосяк? Наверное, там, в Ласточке, в 86-м, – проносилось в мыслях Володи. – Нет. Раньше. А тем летом как раз-таки всё шло как надо». Послышался запах сирени, спелых яблок и старого дерева, как в том маленьком пыльном театре. Тишину кабинета наполнили едва заметные плеск речной воды и шорох тетради. – Володь, ну ты чего завис? Время не резиновое вообще-то, скоро горн прозвучит, – возмущается Юра, хватая вожатого за руку и ведя по заросшему лесу. Володя непонимающе смотрит на сцепленные руки, покосившийся пионерский галстук, обвивающие джунгли вокруг. Деревья разрезают голубой небосвод. Солнечные лучи пробиваются сквозь зеленую листву, а теплый ветер чуть щекочет их. Поют птицы, и Юра свистит им в такт. Его ладонь горячая, чуть потная. Он знает эту тропу – она ведет к их иве. – Юра, это... сон? Юра останавливается, расцепляет ладони – Володя замечает, как пусто становится его руке без Юриной – и подходит ближе. – Володь, не задавай глупых в-а-а-просов. Тут немного осталось, пошли. Он ещё какое-то время хмурит брови, а после сжаливается и протягивает руку вновь. Володя почти физически ощущает острую нехватку воздуха в легких. Ива накрывает их зеленым куполом, прячет от чужих глаз. Под ней прохладно и есть тень, лишь изредка лучи пробиваются на поляну. На ветру шумят ветви, с воды тянет илом и тем необъяснимым речным чуть сладковатым запахом. Юра расположился у дерева, опершись спиной о ствол, и лукаво поглядывал за вожатым. Володя медленно опустился на колени, чтобы поравняться с юношей, и едва заметно сократил расстояние между их лицами. Казалось, сердце пульсирует повсюду, даже в голове отдается гул. Из приоткрытых губ вырвался тихий вздох. Солнце плескалось на дне озорливых Юриных глаз, бегающих от его – Володиных – к тонким губам напротив. Володя осторожно взял в руки Юрино лицо, огладив большими пальцами заалевшие щеки, и жадно вглядывался в каждую черточку. – Ты даже не представляешь, как я скучаю по тебе, – произнес горячим шепотом. Юра аккуратно снял с Володи очки, сложил их рядом с собой. Вожатый казался таким беззащитным и уставшим без них; тени залегли под глазами, блеск в них был тусклым. – Меня злит, что у нас отбирают и то немногое, что у нас осталось. – Раздражение рябью проходит по хмурому лицу, отдается в голосе с примесью отчаяния. – Юрочка… нас впереди ожидает ещё столько потерь, что и говорить страшно. Володя грустно улыбается и клонится ближе, крепко прижимает Юру к себе. – Володь, – Юрка отстраняется и весело смотрит на него. – будешь хмуриться – появятся морщины! А ну давай, – целуя Володю в нос, щеки, лоб – куда только доставали губы, – прекращай свою хандру! Юрка. Юрочка… Горячая кожа с чуть заметными веснушками, длинные пальцы музыканта, зарывающиеся в волосы, лучистые карие глаза с озорными искорками и лукавым прищуром. Вот он, целует неопытно, но нежно, щебечет об отряде, их труппе. Руку протяни – коснешься, обнимешь. Но время стало вязким, движения Володи заторможенными, обеспокоенное лицо Юры стало расплываться. Пора. – Володь, что с тобой? Володя! – голос раздается как из под толщи воды. – Я не хочу в реальность.. – руки хватают пустоту, Юра рассыпается под пальцами. – Юра.. обними, обними меня. Я не хочу просыпаться, пожалуйста. Перед глазами вырос отцовский кабинет. За окном было страшно темно и шел дождь. Капли ударялись об окна. Глаза щипало. – …Не опять. Не оставляй меня снова.