Путь нашей любви

В мой первый год в Хогвартсе мой кумир отверг мою дружбу, как только увидел меня, чем нанес мне серьезную обиду. В результате наши отношения были испорчены безвозвратно и, как мне казалось, навсегда. Никто бы не стал терпеть подобное унижение. В мой второй год наша ненависть превратилась в своего рода соревнование. Я костьми лег, но стал ловцом в моей команде. Это стало для него первой мотивацией к борьбе, потому что без мотивации его моральные принципы не терпели никакой конкуренции. На третьем курсе он, наконец, включил режим боязни за свою жизнь, причем не только за свою, но и за жизни других. Конечно, как бы он мог стать лучшим ловцом в квиддиче или лучшим дуэлянтом, если его изведет психопат? Золотой мальчик был рожден для больших побед. На нашем четвертом курсе он был до ужаса испуган предстоящим Турниром трех волшебников, будучи неуверенным, что переживет его. Я боялся того же. Вдобавок, я не понимал своих чувств к золотому мальчику. Все были уверены в победе Седрика или Крама, аналогично все были уверены, что Гарри съест дракон или что-то в этом роде. Никто не ожидал, что Седрик погибнет, а Темный лорд, в противоположность, воскреснет. Поверить в это было сумасшествием. К пятому курсу я принял себя, принял тот факт, что обилие чувств, направленных в сторону Гарри, точно не были ненавистью. К слову, они были чем угодно, кроме ненависти. Я знал наверняка, что они не взаимны, но что теперь поделать? На шестом курсе я все понял. Понял, что доводы мальчика, который выжил, были правдой. Не сложно догадаться, когда тот, кого нельзя называть, поселился в твоем доме и нацелился поставить всем вокруг (мне в том числе) темную метку. Теперь была моя очередь пребывать в перманентном ужасе. У нас появилось что-то общее, это было плюсом. Из минусов — я должен был убить Дамблдора и, без толики сомнения, провалиться на этом поприще. Это я осознал в самую первую минуту после шока. Гарри шел за мной, и моя уверенность росла. Отныне, моя жизнь больше не принадлежала мне. К седьмому курсу я потерял всякую надежду. Началась настоящая война между добрыми и злыми, а помощи ждать было больше неоткуда. Вместе с надеждой исчезнуть с радара Темного лорда пропала и надежда на отношения с золотым мальчиком. Я вернулся на дополнительный, восьмой курс, когда убедился в завершении противостояния. Моей семье удалось избежать Азкабана благодаря проникновенной речи Гарри в Визенгамоте. Да, все нас ненавидели, но да, мы были друг у друга и держались вместе. Чувства к Гарри, конечно, никуда не делись, хотя и пришло твердое понимание, что никакой парой нам никогда не быть. У него была девчонка Уизли, а больше ему был никто не нужен. И под «никто» я имею ввиду вашего покорного слугу, читай: самого ненавидимого обществом того времени волшебника. В мой второй юбилей — если можно так сказать — мне отдали в жены девушку, которую я никогда не любил. Астория была замечательной, чуткой, красивой, нежной, но в моем сердце было место только для одного человека, и это место уже много лет было занято. А если ты знаешь, что никогда его не получишь, нет и необходимости ставить крест на себе, ссориться с родителями и не жениться на той, кого предлагают. Проблемы, в традиционном понимании смысла этого слова, не существовало, вот я и женился. Спустя несколько лет у меня родился сын, а Астория, несмотря на все мои попытки, поняла, что — вот же незадача — никогда меня не интересовала. Мы договорились быть вместе ради сына, и даже остались хорошими друзьями. В тот же год родился и его единственный сын. Я оцениваю тот год как «сомнительно положительный», ведь Астория трагически погибла от проклятья, наложенного на нее какой-то торговкой, а я, будучи столь молодым, овдовел. Я скорбел не о жене, но о друге. К пятому курсу моего — и его, к слову, — ребенка Гарри и Джини решили развестись. Не назову это иначе как провидением Мерлина. Я узнал раньше остальных от Скорпиуса, а тот от своего близкого друга — никогда не догадаетесь! — Альбуса Поттера. Спустя время Ежедневный Пророк осветил эту новость даже подробнее, чем я бы хотел знать, а я, можете поверить, хотел, потому что теперь Поттер снова был свободен, а я стал снова чуть более счастливым, чем улетевший от своего псевдохозяина орел (скромности мне не занимать, таким и любят). Жизнь моя перевернулась в тот вечер, когда Скорпиус пригласил Поттеров на обед, а те не преминули согласиться. Мои чувства к мальчику, который выжил, вспыхнули с новой силой. Но разве мог я хоть намеком обозначить их? В тот вечер Гарри и Альбус засобирались домой уже за полночь. Я, что бы ни думали люди, всегда был гостеприимным хозяином (с некоторыми оговорками), поэтому, конечно же, предложил им остаться до утра. Вышло не совсем так, как я ожидал, но в этот раз было не место для жалоб: дети ушли спать, а взрослые остались, выпивая и разговаривая. Я проснулся утром с улыбкой на лице и чем-то тяжелым на груди. Я был смущен, даже очень. Ради всего святого, Гарри Поттер голый в моей постели! Отныне каждый раз, когда я приглашал Альбуса и Гарри на ужин, я старался задержать их как можно дольше, а с утра просыпался не один. Никто не знал, друг с другом мы об этом никогда не говорили. Может Скорпиус и Альбус догадывались, но об этом я не осведомлен. Спустя год мы набрались смелости и решили рассказать людям, что стали парой. Сначала только близким друзям — друзья Гарри не ожидали таких вывертов судьбы на своем пути, но решение было не за ними, — а потом узнали и остальные. А потом, во время обычного ужина в ресторане был задан тот самый вопрос. Гарри достал кольцо и спросил: — Ты станешь моим мужем? Это что, шутки такие? — Ты с ума сошел, Гарри? Мы ведь уже старые! — Ты старый, это правда, ну а я еще молод и хочу, чтобы ты стал моим мужем. Об этом событии все тоже узнали очень быстро. И вот сегодня этот день наступил. Мне уже сорок пять(!) лет, моему молодому мужу всего сорок четыре с половиной, вокруг гости, друзья, мои родители и никаких журналистов. В этот день мы наконец поняли, что есть и всегда будем друг у друга. В этот день с этой минуты я осознал, что он теперь часть меня, а я — часть него. Короткое слово, в которое заложено так много смысла, вылетело легко: — Да.