Огранённый пламенем осколок льда: исповедь проклятого

— Представляешь, я ему раз третий говорю точь-в-точь то же самое, что и раньше, а именно: «Эй, в этих местах опасно ходить безоружным, разве тебе непонятно предупреждение?». А знаешь, что он сказал? «Господин Кэйа, у меня при себе кухонный нож, всё в порядке!», — известный многим капитан кавалерии Ордо Фавониус громко захохотал и с прямолинейной дерзостью поставил стакан с алкогольным напитком на стол; все посетители обратили на него внимание. Дилюк, сидящий напротив и нервно смотрящий по сторонам, наконец понял, что стоит ему последовать примеру других и вдобавок к этому как-то обуздать неугомонного братца. — Тише будь, Кэйа. Мы ещё не закрываемся. — Послушай, дальше вообще смех да грех! Показал он мне свой нож несчастный. Несчастный, потому что его года три не точили! И после этого он меня снова стал убеждать, что всё под его контролем! Этому бедняге множество раз улыбается удача, неужели можно жить, полагаясь исключительно на её лукавую временами усмешку? Дилюк пропускает слова близкого человека мимо ушей, улавливая лишь повышение интонации, переходящую на искреннее негодование и гнев. От скуки демонстрирует вздохи уставшего от этой бесполезной болтовни, исповеди, монолога — даже на его острый ум не приходит, как сие можно обозвать более правдоподобно. Красноволосый, дабы безобиднейшим действием огородить себя от происходящего, беспристрастно пожимает широкими плечами на каждый вопрос и в завершении скрещивает руки на груди. Кэйа смотрел на него постоянно, однако Дилюка всё время преследовало чувство, что рыцарь попросту не желает воспринимать действительность: Рагнвиндру нет дела до его, как выражается брат, невероятных историй, запечатлённых или созданных им. Но он готов пожертвовать своим временем, чтобы после визита Кэйи таверна осталась цела, невредима и с довольными посетителями. — Уверяю тебя, если я столкнусь с ним в глуши ещё раз, ему несдобровать. Всякому следует знать, куда и с чем необходимо приходить. Раз запрещено — значит, запрещено! Разве в тягость пон… — Альберих вдруг умолк, чувствуя лёгкое головокружение; ухватившись руками за волосы, попробовал прийти в себя. — П-понять… Нет… Нет, нет, нет! Кэйа сорвался с места, как пёс с цепи. Он спешил уйти, двигался к выходу, но на смену головокружению пришла невыносимая пульсирующая боль в висках, которая будто многоточечными ударами молнии била по черепной коробке, пытаясь проделать путь к головному мозгу. Молотом куют драгоценный металл нежнее; сильные ветра и резкая смена погоды нежнее воздействуют на тело человека; громкие карнавальные песни нежнее бьют по барабанным перепонкам. Происходящее с Кэйей имеет намного больший вес, имеет страшное, невообразимое зло, которое намеревается то ли причинить адские муки, то ли уничтожить. А может, всё вместе? Из рыцаря выходит истошный, непрекращающийся крик; зажмуренные глаза открывает, но наблюдает чёрную, устрашающую тьму вокруг. Его преследует близка к действительности иллюзия того, что он напрочь ослеп. Ноги подкашиваются, парень падает на колени и держится руками за голову, словно видя в этом слабую, но всё-таки защиту, ограждающий купол от сил, атакующих его буквально везде. Дилюк вмиг поднялся и обратился к посетителям: — Уважаемые гости, в связи с непредвиденными обстоятельствами прошу покинуть заведение ради вашей же безопасности. Также прошу прощения за эту оплошность, допущенную мной. В следующий раз стаканы наполнят до краёв за мой личный счёт. Гости мигом вышли, равнодушно обходя Кэйю стороной. Владелец заведения, оставшись наедине с сумасшедшим, мог сделать то же самое, однако именно сегодня ему приходится заменять бармена — следовательно, закрытие таверны тоже является его обязанностью в этот, казалось бы, обыденный день. Ему осточертело приглядывать в своём же «королевстве» за человеком, который, честно говоря, не умеет разумно распоряжаться алкогольными напитками. Он заглянул в стакан обезумевшего брата: наполовину пуст. — Ты правда считаешь, что я ничем не рискую, пока ты справляешься со своими глупыми пьяными галлюцинациями всем напоказ? Кэйа, ты не просто эгоист! Пора бы тебе запомнить эти слова раз и навсегда: твоему визиту здесь рады только такие же пьяницы, как ты! С тобой невозможно взаимодействовать ни при каких условиях, тебе нельзя идти навстречу, иначе итог будет нести разруху, крах, неудачу, разочарование, смерть — да всё наихудшее! Высказанные слова Дилюк бы назвал вырванными из души горечью и печалью. Разве можно поступать столь безрассудно с людьми, которые до твоих неуместных шуток, издёвок и надменности желали тебе добра и здравия? Именно такие заключения мыслей подвергали юношу выбросу самого страшного гнева. — Убирайся прочь! — приказал Рагнвиндр, желая как можно быстрее остыть, что было возможно реализовать только в компании с самим собой. — Ты что, оглох? Парень даёт отчёт себе, что таких выступлений в таверне Кэйа ещё не показывал, однако вот, где сия грань доверия и понимания, полностью отныне стёртая и не имеющая ни единой точки распознавания. Он вмиг преодолел несколько шагов до брата, будучи, верно, раздражённым непрекращающимися криками; присел перед пленником галлюцинаций и торопился заглянуть в подлые глаза, веки которых оказались сомкнутыми с такой силой, что у слёз не было и шанса выскользнуть. Это его не поразило. Поразило то, что Глаз Бога Кэйи стал приобретать чудовищную черноту и еле видимые трещины. — Кэйа, что происходит? Кэйа! Юноша с красными волосами кричал словно в бездну, где его никто не слышит. Ему необходимы ответы, а не демонстрация происходящего, которая не имеет каких-либо подсказок, не имеет ключа для замка, которым отворяется дверь секретов брата. Одно ему понятно: Кэйа кричит не из-за галлюцинаций. Бледная рука потянулась к повязке рыцаря и медленно приподняла её — верно, Дилюк сам стал страшиться неведомого, потому и подумал, что единственное скрытое место может что-нибудь прояснить, подтвердить или опровергнуть. Годами скрываемый глаз обнажился с омерзительными, кошмарными красками, которыми принято характеризовать одно — смерть. Склера не имела ни одного белого пятна, ни крупицы света; сие доказывало только то, что чернота, покрывавшая его, несёт нечто более ужасное, чем смерть. «Не болезнь, не дурацкая травма — тогда что это?» — пытался прояснить Рагнвиндр. — «Быть может, взаправду болезнь. Какая зараза, известная нам всем, способна столь безжалостно подвергать человека боли, что тот не в силах её перетерпеть? Это нечто иное…» Крики помалу затихали, и Дилюк посчитал необходимым вразумить Кэйю, достучаться до него — верх взяла когда-то отданная друг другу клятва: братья, не глядя на разногласия, в беде всегда помогут во что бы то ни стало, позабудут на миг о злости и разочаровании, протянут руку, а после, будь то их воля, вновь разойдутся. Владелец таверны поддался совести. — Кэйа, прошу, подскажи, как тебе помочь. Дилюк обнял страдающего, надеясь, что всё хранившееся в его сердце и теле пламя без каких-либо препятствий растопит мучения близкого, превратит в безобидную дымку осколки тяжёлого заострённого льда, которые давным-давно безжалостно резали юную душу вплоть до безумной боли. Однако горячее сердце оказалось не в силе победить неизведанное и, кажется, переняло на себя часть неземных страданий. — Кэйа, услышь меня, чёрт возьми! Отстранение означало проигранную битву за жизнь рыцаря, но Дилюк по-прежнему старался держаться как можно ближе. Огненные глаза, потерянные и встревоженные, пронзали брата искренней печалью. — Что мне делать? Что тебя спасёт? Кэйа! — Хватит… Альберих, не скрывая своей слабости перед злой силой, подчинился ей полностью. Он едва чувствовал тёплое тело Дилюка, эта чудная индивидуальная способность не затмевала страданий и не могла истребить корень беды. Мученик подозревал, что его, жалкого и недееспособного, заключили в крепкие-прекрепкие объятия в нежелании передать обмякшее тело в костлявые руки смерти. Последняя мысль Кэйи шла наперевес боли и заключалась в том, что в сражении подобные страдания испытывать куда проще, ведь человек осознаёт им цену и знает, за что сражается. Дилюк ощутил на себе холодное дыхание смерти. На самом деле это было ледяное тело, повисшее на нём в родных объятиях. — Кэйа, нет же, ты не можешь просто так сдаться! Эй! Юноша нехотя разрывает прочную связь, которую поддерживал до самого конца. Он бережно, сам того не воспринимая, положил брата на пол, снял перчатки и дрожащими руками нащупал пульс, проверил дыхание: едва слышно. Его добросердечность и открытость позволили в сей момент прозвать себя единственным человеком, который может поспособствовать пробуждению обречённого капитана Ордо Фавониус. Красноволосый поднял бессильного на руки и как можно быстрее бежал известными путями в винокурню «Рассвет», своё второе королевство, где, по его мнению, это место могло служить пристанищем для исчезновения зла. С трудом открыв двери, Дилюк юркнул к лестнице, преодолел незначительную высоту и приказал всем напуганным служащим не впускать ни посторонних, ни знакомых без его личного разрешения и не быть участниками создания и распространения слухов. Он скрылся в комнате ото всех и положил Кэйю на свою больших размеров кровать. В Мондштадте каждому гражданину знакома страсть магната к роскоши, но сам он предпочитает называть сие любовью к комфорту. Впрочем, лишь Кэйа знал, каков вид содержит его спальная комната, богатая на алую обивку мебели и на тёмно-красную древесину. Рыцарь после множества одиночных пьянок шёл именно сюда ночевать, твердя Дилюку одни и те же слова: «Твоя опочивальня мне совсем не по душе и не по вкусу, но её преимущество в том, что она находится ближе всего для меня». Рагнвиндр давно раскусил одну из главных тайн брата: винокурня «Рассвет» — одно-единственное место, где Кэйа ощущает себя в безопасности и спокойствии, ведь он свыкся считать сие место за родной дом. Однако его тревожил факт о существовании ещё множества нераскрытых секретов с более важным содержанием. Парень сел на кровать и безустанно смотрел на брата. «Вдруг всё станет только хуже? Что мне делать? Следует ли обратиться к специалистам из Ли Юэ? Нет, нет, это займёт уйму времени и будет выглядеть подозрительно для людей Мондштадта… Наши алхимики ему смогут помочь? Большинство подумает, что происходит нечто странное или страшное, и их домыслы с высокой вероятностью окажутся правдивыми. В таком случае я должен попросту ждать? Вопрос: чего же мне ждать и к чему готовиться?» Горячая рука накрыла ледяную. — Кэйа… Слишком рано всё бросать. Шли минуты, часы, дни. Это время, проведённое с братом, подарило возможность на зарождение надежды и чуда и взамен порвало нити минимального понимания ситуации. Дилюк порой замечал, как мученик сильно жмурит глаза; думал, что вот-вот спящий очнётся, но на самом деле всё оказалось до грусти банально: Кэйа стал реагировать на солнечные лучи и даже на слабый свет уличных фонарей. После закрытия штор комната днём превращалась в загадку винокурни «Рассвет», а ночью — в неописуемую пустоту, словно данной части здания вовсе не существует. Все свои задатки Дилюк утратил. У него не возникало желания всю злость от безысходности и бессилия направить на свои ночные вылазки в роли Полуночного героя Мондштадта. Его, верно, поглотило сомнение, что неофициальная ночная работа приведёт не к справедливым последствиям, а к убийству человека, ступившего не на ту тропу жизненного пути. Стал бояться, что не рассчитает силу и выставит себя как очередного преступника, который погубил равного себе по грешности. Во мраке Рагнвиндр находился к Кэйе настолько близко, что в искалеченных горем мыслях мелькают ужасные моменты смерти отца. Парень видел в этом сходство: Крепус умер у него на руках в прямом смысле этого слова, при наихудшем раскладе может то же повториться с братом. Впервые он ощущает боязнь и одновременно тягу к ближайшему будущему. — Мир не до такой степени жесток, чтоб поступать так подло со мной, — убеждал себя Дилюк. — И ты абсолютно прав. — Кэйа! Красноволосый от неожиданности вздрогнул и помчался открывать шторы, дабы хотя бы малейший свет сегодня избавил его от тошнотворной тьмы. Его остановила по-прежнему холодная рука, сжимающая как можно сильнее запястье. — Почему? — Не хочу, чтобы ты видел меня во всей красе. — Брось, я всё видел, тебе нечего скрывать насчёт внешнего вида, — рука Кэйи сжала запястье брата с большей силой. — Не надо. Пожалуйста. — Тебе принести поесть? — нашёл не менее важную тему для разговора. — Сколько времени я пробыл без сознания? — Три дня. Кэйа, если ты беспокоишься о том, что кто-то узнает о случившемся, то знай: всё останется в тайне между нами, даю слово. Кроме того, слугам винокурни ни черта не приходит на ум, они молчат. Когда люди начнут задавать вопросы, мы сообщим, что ты справлялся с травмами после… — После чего? После недопитого напитка в таверне? — с ядовитой ухмылкой спросил капитан Ордо Фавониус. — Забудь. Есть вещи важнее выдумок для остальных. Как ты заметил, мой правый глаз… Мне-то неведомо, что с ним, но явно ты стал свидетелем его «очаровательности». Я опущу завесу лжи и тайн, дабы оставаться отныне честным и чистым для тебя, насколько это возможно. «Мужчина опустился на колени перед мальчишкой с короткими тёмно-бирюзовыми волосами и с напором сжал хрупкие плечи. На лице играли разнообразные эмоции, смесь которых на тот момент была непонятна ребёнку. — Это твой шанс. Ты наша единственная надежда. И помни, сын, ни при каких обстоятельствах не показывай посторонним, кто ты на самом деле. Теперь иди, есть в этом городе люди, которые смогут любить тебя так же, как я. Мальчик хотел обернуться и посмотреть, что же происходит там, позади него, ведь он начал распознавать оттенки ненависти в лике своего отца, глядящего вдаль. Тот не позволял зреть даже тогда, когда приказал бежать как можно дальше. Босые ноги щекотала мягкая трава, звёзды освещали путь, но ребёнок не имел понятия, с чем столкнётся там, за могучей вершиной холма. Неизвестность пугала и сбивала с толку. Стало не так страшно, когда перед ним открылся миловидный спящий город, доверившийся стражам. Чуть дальше рассмотрел виноградные лозы и большое здание, окружённое ослепляющими фонарями. Невинное сердце не могло смириться с отстранённостью единственного родного человека. Мальчишка обернулся, и вместо отца испуганный взгляд упал на пылающую в невиданном ранее гневе родину. Твёрдо стоящими ногами он чувствовал, как издалека содрогается земля, названная родной; слухом улавливал невыносимые крики, полные боли и скорби; светлыми глазами наблюдал, как во тьме наверху и в пламени внизу всё рушится, как статуи спешно сходят со своих годами нетронутых пьедесталов и как люди пытаются наперекор судьбе избежать страшной участи. Он признал себя свидетелем смертельного хора и масштабного апокалипсиса и, не видя нигде отца, продолжил свой путь на совсем иной, чужой и соседней земле, опалённой днём солнцем и нетронутой неудачей. Маленький Кэйа бежал сломя голову к тихому и, как ему показалось, безопасному месту. Он спрятался в лозах винограда искать себе ягоды — ему необходимы силы для продумывания плана. Однако эти намеренья нагло перечеркнула острая боль в скрытом за черной повязкой глазу. — Нет, нет, я не должен подвести папу! Он жмурил глаза и кричал, плакал, не зная, когда это прекратится. Мальчишка во время потери сознания видел лишь неизвестное лицо мужчины с огненными волосами, который поднял его на руки и понёс в дом. — Привет, меня зовут Крепус. — Где я? — Можешь считать, что ты дома. — Нельзя разбрасываться налево и направо этим словом! — возмутился Кэйа. — Мне нужно уходить. — Твой отец предупредил меня, что ты посчитаешь сие место безопасным, потому ночью придёшь именно сюда. Мы скажем всем, что я приютил у себя мальчика, когда увидел его под домом во время наступающего урагана. — Кто в такое поверит? — Ураган действительно обрушился на наш город спустя несколько часов. Твой отец просил приглядывать за тобой, и я с радостью выполню его просьбу. — Откуда вы знаете друг друга? — Мы братья не по крови, а по духу. Неудивительно, что он предпочёл помалкивать о наших нестабильных отношениях. — Господин Крепус, я… — Брось, зови меня просто Крепус. — Если у меня снова случится приступ, то… Как это объяснить? Разве мне смогут помочь? — Кэйа, мой сын чересчур верный малый. Даже если вы будете подозревать, что никогда не заговорите по душам и не поможете друг другу, то, уверяю тебя, моменты откровенности наступят лишь после широкого и добросердечного жеста Дилюка. Он способен таить в себе злобу, но до конца жизни останется человеком с большой буквы, уж тем более для брата. О, да, насчёт твоей чёрной повязки… Давай оставим случившееся в секрете, хорошо? Придёт время, и ты поведаешь о трагедии всем, кому посчитаешь нужным. Более тебе не о чем беспокоиться, отдыхай. Родной отец неоднократно объяснял Кэйе, что он особенный, потому-то и может стать человеком, который полностью посвятит себя павшему Каэнри'ах. Последующими годами им руководил принцип: спасти почерневшую честь Каэнри'ах и пролить свет на его бесчисленные подвиги как в боях, так и в знаниях. Для него это означало трепетное жизненное кредо, которое придавало смысл существованию. Многие секреты отца он удосужился самостоятельно разобрать в своей голове.» — В каком смысле «особенный»? — Дилюк, на моих плечах веками лежит ответственность за родной край. Я наследник престола, но вместо коронации стал принудительным изгнанником в детском возрасте. Благодаря нашим специалистам мне и отцу удалось совершить невероятный прыжок во времени. Его последствия были отражены на мне, когда кубарем спустился с холма и ни черта не увидел в стороне Каэнри'ах. Ужас, видимый мной минутой ранее, назывался отголоском прошлого. Видимо, отец заранее знал, в какие времена мне следовало попасть в Мондштадт. — Удивительно, ведь Каэнри'ах пал очень давно. Интересно, каким образом мой отец выходил на связь с твоим, не знаешь? — Всё было предопределено и их близкому знакомству служили как раз-таки технологии искажения временной петли. Отец доказал, что они удачно созданы и не имеют дефектов при использовании. Насчёт моего глаза… Несколько лет назад я вспомнил, что у тогдашнего правителя Каэнри'ах был скрыт правый глаз, как и у его супруги. Их облик после трагедии пострадал ровно так же, как и мой, только их участь сложилась мрачнее. Нетрудно было склеить оборванные части картины: я воспитывался лидером воинского отряда, дабы быть в безопасности. Тем не менее, в моих венах по-прежнему течёт голубая кровь. Удивительно, что настоящий отец решился на такой отважный шаг. Когда династия Затмения пала и разумный доселе алхимик Золото сошёл с ума, боги Селестии наказали наш народ наложением проклятия. Орден Бездны — павшие жители сожжённого государства, тебе об этом известно. Именно по этой причине я занимаюсь по большей части разведывательной группой по поиску монстров. На некоторых из них я могу влиять своим талантом молчаливого убеждения. Стоит лишь заглянуть в их очи, и они узнают, перед кем стоят. Правда, чаще всего сия штука работает с магами Бездны и монстрами высшей категории. Кто-то несколько суток назад намеревался, скорее всего, развеять проклятие, но, как видишь, я всё ещё справляюсь с остатками покидающей меня боли. Всё это кроется в плате за знаниями, к которым стремились мы, люди тёмной земли. Благословлён и одновременно проклят бессмертием, я лишь ожидаю начала своей участи в возрождении прежнего Каэнри'ах. Теперь у меня нет тайн, тебе ведома моя исповедь, вырванная из сердца. — Тебя не страшит холод, ибо ты закалён собственной идеологией, ужасами и верностью. Вот тот момент, который воспитал в тебе характер капитана и лидера, потому-то тебя невозможно ставить наравне с остальными капитанами Ордо Фавониус. Дилюк был потрясен откровением брата и не мог прямо сообщить о том, что прочувствовал на себе все тяготы государства, о котором известно лишь из отрывков легенд. На этот раз он доверился Кэйе и не пожалел об этом. Их сила навеки будет заключаться в единстве. — Несмотря на твои планы, не забывай о том, что я всегда поддержу тебя. Как-никак, мы братья, хоть и не родные. — Братья не по крови, а по духу? — засмеялся Кэйа. — Сомневаюсь. Скорее по общей крыше над головой. — Не скромничай. В комнате, утопающей во мраке, два разных по характеру и принципу жизни человека отставили все противоположные качества и почувствовали себя как нельзя роднее. Объятия стёрли все обиды, накапливающиеся в горячем сердце Дилюка, и всю вину, грызшую совесть Кэйи долгими годами. Они более не нуждаются в словах, ведь неконтролируемое пламя, обволакивающее огромный айсберг, наконец огранило драгоценную сердцевину.