Let's Save the Pitiful Children

      Корнелия исчезает. Падает в бездну отчаянья, такую, из которой самой не выбраться, и ломается. Сложно остаться прежней, когда хрупкая душа разбилась о жестокий мир, но она и не остаётся. Тьма заливает холодные осколки, порождает новую личность: с тёмными ногтями, едким смехом и ядовитыми словами. Это давит, заставляет гнить глубоко внутри — и она начинает курить сначала сигареты, а потом и травку. Потому что так проще. Проще забыть вопрос, чем найти на него ответ.       Корнелия носит чёрное, а губы красит алым, ввязывается в плохую компанию и старается разорвать все отношения с семьёй. Родители бесят, как и брат, и весь остальной мир в придачу. Одной лучше. Одной особенно хорошо, когда рядом нет никого, кто может вырвать лезвие из пальцев, остановить и попытаться воззвать к задушенной совести.       Корнелия рисует. Не кистями по бумаге и не краской из баллончиков по стенам — лезвием по рукам. Это долгий процесс: сначала нужно сделать надрезы, заживить так, чтобы остались белые шрамы, дополнить точками от потушенных о запястья сигарет, вновь заживить. Она сдерживает всхлипы, пока пишет эту картину, прячет рисунок за рукавами, и отдаёт этому всю себя. Работа идёт медленно: надрезы и ожоги, особенно ожоги, заживают долго, но дело нужно довести до конца. Чтобы потом дополнять-дополнять-дополнять чёрными и красными ручками, новыми витками чудного узора. Больной и замкнутый круг.       Корнелия в школу не ходит — она её посещает. Несколько раз в неделю, толком не слушая, о чём говорят и хотят донести до неё учителя. Люди бесят. До сбитых о стены костяшек и посаженного криками голоса. Единственное, что ей интересно, — искусство. Там тихо. Там можно забыться и рисовать, чувствуя себя нормальной, кистями по холсту.       Корнелия слышит советы. Слышит, но не слушает: «одумайся», «стань нормальной», «займись учёбой!», «найди себе парня», — стереотипы раздражают. Ей это не нужно. Она станет той, кем видит себя, кем стала уже сейчас, — ходящей по земле мёртвой девочкой. Корнелию всё устраивает, а на остальных похер. А парень… да кому он сдался?       Корнелия ходит на вечеринки. Это повод накуриться далеко от дома и за чужой счёт, а потом целовать и гладить чужое тело, прибывая в нирване. Тела мягкие и стройные, их обладательницы, такие же бесшабашные, стонут громко и позволяют делать с собой всё, что ей угодно. И ей это нравится.       Корнелия видит Энни. Она маленькая, зашуганная и отстранённая, бесконечно милая в своей одежде не по размеру. Её рука в белом, идеально белом гипсе. Ни одной надписи. Корнелии это не нравится. Она подхватывает тонкими пальцами маркер, крупными буквами пишет собственное имя, а потом, издевательски глядя в глаза, целует место рядом с подписью. Зрачки Корнелии разного размера. Энни вспыхивает, закрывается волосами и ничего не говорит. Надо же.       Энни сторонится людей и почти всегда молчит. На её миловидном личике время от времени мелькает страх и непонимание, когда она смотрит на других, и из-за этого её сторонятся. Энни сидит у окна, будто бы оградившись ото всех. Она не отвечает у доски, проекты и доклады всегда сдаёт распечатками и наедине с учителем. Корнелия знает диагноз — она видела справку, когда воровала бланки у медсестры, — социальное тревожное расстройство. Корнелия не осуждает: люди стоят того, чтобы их боялись.       Энни пишет письма. Пишет, сидя в одиночестве в компьютерном классе, пишет молча и сосредоточенно, потом печатает одну копию и удаляет файл. Раз за разом, неделю за неделей. Корнелия наблюдает, как Энни ходит, опустив взгляд в пол, в такие дни. Это удивляет и привлекает одновременно, хотя и не должно.       Корнелия всё чаще раздумывает на тем, что рисунку на её руках не хватает финальных — фатальных — штрихов. Она думает об этом перед сном, под кайфом и в классе, бездумно пялясь на доску. Мысли текут бесконтрольно, выводят самые нелепые ассоциации, а потом всё равно возвращаются к светлой макушке неподалёку. Рассматривать украдкой маленькую Энни — новый и непонятный фетиш, заставляющий цвести в груди алым цветом странные чувства. Энни ей нравится. До дрожи в пальцах и тёмных мыслей на краю сознания. От этого надо бежать, но мазохистское начало даже не шепчет, кричит: давай останемся! Корнелия не в силах себе отказать.       Корнелия зачем-то старается держаться поближе к Энни. Джаред бесит её и постоянно неудачно шутит, да и брат, словно приклеенный, крутится рядом. Их компашка странная и ничего не значащая: они даже толком не разговаривают друг с другом. Но вместе всё равно как-то… уютнее? Она не знает, как описать это. Только от каждого мельком брошенного на Энни взгляда в животе токает, а если удаётся посмотреть в глаза — накатывает душная, сладкая истома. Корнелия молчит, но закусывает уголок подушки по ночам.       Корнелия лежит под каким-то кустом на заднем дворе, пока в доме начинается очередная оргия. Её личный грех, такой чёткий от таблеток и виски, тихо сидит на пожухлой траве рядом, смотрит на звёзды и улыбается. И изредка задевает кончиками пальцев чужую ладонь. Корнелия давит в себе желание повалить иллюзию на землю, притянуть к себе и долго и сладко пробовать губы Энни на вкус, будто что им обеим это необходимо и так желанно.       Корнелия смотрит на небо, чувствует, как слипаются глаза и подступает ночной холод; думает, что надо бы уже уходить; хочет что-то сказать, но иллюзия пронзительно смотрит в глаза и, наклонившись, невесомо целует, опаляя тёплым дыханием лоб. Корнелия думает, что надо что-то делать. Потому что столько курить она не в силах, а отпускать это светлое существо нет никого желания. И это уже нихрена не смешно.       Энни — эта маленькая, светлая и такая далёкая от людей птичка — однажды ловит Корнелию за рукав и утягивает в уборную. Там она, заикаясь и постоянно извиняясь, просит дать ей адрес электронной почты, чтобы они могли переписываться. Энни говорит, что так будет лучше, что она хочет узнать её поближе, и протягивает блокнот и ручку. Корнелия быстро и не очень понятно пишет адрес и говорит, что совсем не против общаться так. Кокетливое сердечко под надписью заставляет Энни залиться краской, а саму Корнелию беззлобно усмехнуться.       Корнелии интересно. Энни — неплохой собеседник, хоть её фразы часто слишком заумные, будто из учебника: сухие и несущие только информацию. Но это всё равно интереснее, чем провести вечер за разглядыванием стены, уничтожая себя изнутри. Энни нравятся деревья, она может говорить о них бесконечно. Она даже признаётся, что имеет несколько томов гербариев и энциклопедий, на что получает ответ: «Ты ботанка. В прямом и переносном значении. Но не чтобы меня это волновало. : *». Корнелии нравятся смайлики и пошлые шутки, а ещё заигрывать и смущать Энни. Ещё одно хобби в копилку таких же безумных.       Энни не знает о снах и тёмных желаниях Корнелии, а потому улыбается застенчиво и очень мило, аж в груди ёкает. Пока больное сознание рисует алые следы поцелуев на бледной коже, крылья лопаток на прогнувшейся спине, затопившие от удовольствия радужку зрачки, прототип присылает на почту фотографии парка и объяснения параграфа по биологии. От этой двойственности кружится голова, но порочный круг только набирает обороты. Корнелия знает, что это ничего хорошим не кончится, а потому бросается в омут с головой. В жизни нужно попробовать всё.       Корнелия исправно ходит в школу и кое-как берётся за учёбу. Она идёт на большие жертвы: приходится перестать курить травку и всё чаще «забывать» о сигаретах. Её не видно на вечеринках. Родители молчат и стреляют в сторону дочери шокированными взглядами. Что происходит с ней, даже Корнелия сказать не в состоянии. Чёртовы чувства пускают корни всё глубже в душу, переплетаются с тьмой и душат её. Это новый вид боли, на который подсаживается Корнелия. А потом Энни робко улыбается ей в коридоре и зовёт посмотреть на деревья. И всё опять катится в бездну.       Корнелия понимает: уже не отшутишься, не отмажешься, не сможешь просто так уйти. Это хроническое. Это зависимость провожать Энни до дома, подсаживаться рядом на обеде, слушать тихие рассказы о растениях. Это влюблённость. Их отношения мутируют: из редких и точечных в частые и всеобъемлющие. Странный дует неплохо справляется с проектом по биологии и докладом по истории, который читает Корнелия, пока смущённая Энни стоит рядом. Оценки неумолимо ползут вверх, учителя округляют глаза, видя Корнелию в классе уже две недели подряд. Стоило всего-то провести пару занятий в библиотеке и нескольких долгих прогулок, чтобы начать понимать, о чём говорят на уроках.       Брат как-то прижимает Корнелию дома к стенке и спрашивает, что между ними. Она не знает. Уверена только, что не хочет никуда уходить и что-то менять. И люди уже не бесят так сильно. И руки не зудят от новых порезов. Энни так вообще цветёт: всё ещё заикается, но пытается общаться с одноклассниками, что, несомненно, прорыв. Бедные детки спасли себя сами.       Корнелия думает: фатально. Выстрелы в голову, сердце и печень. Думает, когда Энни, смущаясь, благодарит за прогулку и целует в щёку. На улице холодно и темно, конец ноября, и всё это так клишировано и романтично, что пробивает на смех. Корнелия притягивает Энни за полы куртки и целует, уже по-настоящему. Губы мягкие и всё ещё отдают корицей от выпитого кофе в бистро неподалёку. Ей нравится. Нравится смотреть сверху вниз на красное личико и блестящие глаза, а ещё очень хочется повторить.       Корнелия не может перестать. Ей нужно, жизненно необходимо присутствие рядом маленького и тёплого комочка с доброй улыбкой и нежными руками. Энни влюблена, по ней видно, и всё это отзывается диким восторгом где-то под рёбрами. Её гипс, всё ещё хранящий имя и след от алой помады, приобретает, будто, новое значение, становится тем, что ясно только двоим. Брат хмыкает, бросая в сторону довольной Корнелии: «Светишься, как лампочка. Это точно не радиоактивность от любви?» Та фыркает, но без яда. Чего ж с него, идиота, взять? Сам совсем недавно за какой-то девчонкой бегал. Хезер, кажется.       Корнелия в один из дней спрашивает, стоит ли её бояться. Энни непонимающе щурится и просит объяснить. Корнелия обводит взглядом осенний парк. Шрамы под толстовкой нестерпимо зудят, будто требуя себя показать. Энни не отводит глаз от чужого лица: у неё всё ещё весьма паршиво с определением чужих эмоций, поэтому не пялиться она просто не может. Корнелия качает головой: таким не занимаются на улице.       Корнелия выгадывает время, когда никого не будет дома, и приглашает Энни в гости. Комната у неё, пусть и маленькая, но прямо-таки дышит индивидуальностью: одна из стен практически полностью завешена листами с эскизами. Корнелия усаживает поражённую Энни на постель и осторожно гладит по плечам: девочку нужно подготовить. На языке оседает горький привкус приближающейся катастрофы.       Корнелия снова спрашивает, стоит ли её бояться. Энни молчаливо качает головой. Какая же ты глупенькая, хочет сказать Корнелия, но с губ не срывается ни звука.       Корнелия стаскивает с себя толстовку, открывая руки. Это последний гельштат, который ей нужно закрыть. Энни в ужасе теряет дар речи, рассматривая рисунок, а потом тянет к себе, проходясь по линиям пальцами, проверяя их на подлинность. В её взгляде тоска и безнадёжность, боль и много непонимания, но она смотрит прямо в глаза всей тьме Корнелии. Тьма усмехается в ответ, Энни же — плачет. Хватается за оголённые плечи, не спрашивает почему. Потому что сама такая. Потому что всё ещё спрашивает себя: упала или отпустила?       Корнелия целует горько, прижимает к себе, не даёт уйти. Энни и сама понимает: не сможет. «Встретились как-то две неприкаянные души», она помнит эту фразу из какого-то аниме. Энни плачет на руках Корнелии, а та просто гладит по голове: ей не нужны слова, чтобы поделиться своим смирением. Ниточка доверия между ними крепка как никогда. Если всё не закончится прямо сейчас, то вряд ли закончится вообще. Энни нежно целует зарубцевавшиеся запястья. Она прощает Корнелию.       Корнелия обнимает Энни покрепче, когда та засыпает у неё на плече. Маленький ангел, зачем ты хочешь остаться здесь? Корнелия не понимает. Энни, кажется, не понимает тоже, но с этого дня не отходит практически ни на шаг. И их обеих это совершенно устраивает.       Корнелия начинает думать, что её превратили в какой-нибудь жёлудь, потому что это единственный повод для их отношений. Энни хихикает, лезет обниматься и говорит, что это вовсе не так. Слышать это странно, но очень приятно. В последнее время они всё чаще касаются друг друга: украдкой в школе или на улице и куда более свободно дома. Энни смущается, но не убирает чужие руки, когда Корнелия утягивает её на кровать и просит пересказать ей параграф по биологии.       Корнелия забирается руками под светло-голубой свитер, легонько оглаживает талию и утыкается носом в пушистые волосы. Энни замирает, биение её сердца чётко прослеживается пальцами, боится, маленькая, а потом накрывает ладонями обнявшие её руки. Они лежат на кровати, учебник небрежно откинут к изножью, а за окном падает снег. Корнелия хочет запомнить этот момент, нарисовать лезвием под веками, чтобы навсегда остаться в нём. Она целует Энни за ухом, потом чуть ниже и, совсем невесомо, в шею, и шепчет, шепчет, шепчет нежные глупости. Просто потому что хочется, потому что так правильно.       Энни смотрит на падающий снег за окном, легонько гладит обнявшие её руки и чувствует себя на своём месте. Корнелия, кажется, дремлет, уткнувшись ей в шею, и от всего этого так тепло и уютно, что сердце щемит, а пальцы подрагивают от восторга. Энни осторожно поворачивается, обнимает в ответ, устраиваясь щекой на пропахшей сиграетами толстовке где-то над сердцем, и неслышно шепчет «люблю». Корнелия прижимает её ближе к себе, чувствуя, как сбивается пульс, а бабочки в животе порхают особенно резво, и не может подобрать слов.       Энни спрашивает, есть ли планы на рождество. Корнелия отвечает, что нет, внутренне замирая от какого-то сладкого предвкушения. Все прошлые года она запиралась в комнате или сбегала, чтобы напиться в одиночестве и пафосно курить, глядя на счастливые лица других людей. Энни говорит, что её мама давно хочет познакомиться и вовсе не прочь провести праздник с лучшей подругой дочери. Корнелия фыркает, что будет очень забавно объявить об их отношениях на этой встрече, и, получив испепеляющий взгляд, обещает прийти. Будто бы она могла отказать.       Корнелия морщится, когда видит переливающиеся разноцветными огоньками витрины. До рождества ещё почти две недели, а город наряжен, как будто его канун уже завтра. Без Энни рядом мир продолжает казаться чем-то невероятно противным и мерзким, но сюрприз сложно устроить, когда та, кому он предназначается, может его заметить или запомнить на полке. Корнелия идёт вниз по улице к небольшой площади, где когда-то находился цветочный. Она знает этот магазинчик с детства, помнит, как ходила сюда с отцом и братом, чтобы купить маме букет или рассаду.       Корнелия исподлобья разглядывает парня за стойкой. Вокруг буйным цветом благоухают растения, и чёрное злобное существо выглядит в этой обстановке весьма противоестественно. Она небрежно осматривает полки, пока идёт к кассе, что-то узнавая — после Энни это вовсе не кажется сложным, — а на другое не обращая внимание. Продавец — Джереми — хмыкает, когда слышит название цветка, и уходит в подсобку, чтобы вернуться спустя пару минут с горшком в руках. Голубые цветочки задорно качаются, пока он его несёт, а Корнелия достаёт бумажник. Брат никак не комментирует появление растения, разве что удивлённо приподнимает брови.       Корнелия стоит на пороге знакомого дома с бумажным пакетом в руках и волнуется как никогда в жизни. Сегодня она одета совсем скромно, и отсутствие привычного боевого раскраса и вызывающей одежды вообще не добавляет уверенности. Побелевшими от холода пальцами вдавливает кнопку звонка и выдыхает, словно перед рюмкой водки. Через пару секунд за дверью раздаются шаги.       Хайди смотрит немного удивлённо, но быстро берёт себя в руки и приглашает зайти. Корнелия проходит в гостиную, где Энни кружит вокруг накрытого стола, расставляя приборы, а заметив её, расцветает счастливой улыбкой. В углу комнаты стоит наряженная ель, по телевизору идёт очередная «прямая трансляция» рождественского мероприятия без звука, а в вазе под ним — горка мандаринов. Хайди возвращается, держа в руках миски с бобами и кукурузой, и приглашает за стол.       Корнелия ставит пакет под ёлку и занимает своё место. Не ей одной за столом неловко: Хайди редко проводит время с дочерью, а потому даже слишком скована для своего дома: пара вопросов о школе, планах на будущее и увлечениях — всё, на что её хватает. Энни с искренним интересом, хотя и не в первый раз, слушает о художественном колледже, желании заниматься рисунком на профессиональном уровне и, хоть это и не произносится вслух, мечте стать тату мастером. Корнелия горит этой идеей, в её комнате целая стопка альбомов с графическими или цветными эскизами, и Энни практически видит её на этом месте.       Хайди достаёт шампанское. Бутылочка совсем маленькая, но она уверенно разливает её содержимое на троих: себе чуть больше, а Энни совсем немного. Корнелия ловит выразительный взгляд матери семейства и подхватывает тонкими пальцами фужер. Энни мнётся, не хочет, но всё-таки делает глоток, тут же поморщившись. Корнелия фыркает: её ангелочек медленно скатывался по наклонной. Хайди смотрит на реакцию дочери, спешно очищающей мандарин от кожуры и закидывающей сладкие дольки в рот, хмыкает, но ничего не говорит. Корнелия видит заботу и нежность в её взгляде. Энни поднимает слезящиеся глаза сначала на мать, а потом на саму Корнелию и вздыхает.       Хайди вызывают в больницу всего несколько минут спустя после полуночи. Люди по телевизору ещё закончили петь очередной гимн, как она срывается с места, целует сонную Энни в макушку и уносится в коридор, ещё раз пожелав им счастливого нового года, перед тем как захлопнуть за собой дверь и скрыться на улице. Корнелия улыбается собственным мыслям и щёлкает выключателем на пульте. Энни поднимается, собираясь начать прибирать со стола, но её руки перехватывают. Корнелия целует костяшки и смотрит в распахнутые глаза напротив. «Ну же» — без слов говорит она. Энни покоряется и тянет её наверх.       Корнелия стягивает нежно-голубой свитер и целует открывшиеся плечи. У Энни путаются мысли и пальцы в чужих волосах. Она почти уверена, что это сон, потому что глаза закрываются, а сознание совсем уплывает прочь. Корнелия укладывает заснувшую Энни на подушку, гладит по голове и в очередной раз подтыкает тёплое одеяло. Сморило, маленькую. Корнелия целует её в макушку и тихо прикрывает дверь. Нужно ж ещё прибраться. И подняться в глазах Хайди тоже было бы неплохо.       Корнелия сидит на крыльце с сигаретой в пальцах и смотрит на небо. Тучи потихоньку сгущаются, и первые снежинки уже кружат в воздухе. На часах почти три, вокруг тишина, прямо как в той старой песне: «отгорел уже фейерверк»… Корнелия улыбается, стряхивает пепел на плитку и тушит сигарету мыском ботинка. Хороший получился праздник, впервые за несколько лет не хочется взять в руки нож и сдохнуть где-нибудь под ёлкой. Корнелия смотрит на свои запястья. Редкий раз получается не морщиться от этого зрелища. Мерзко. Корнелия думает, что эти шрамы можно чем-нибудь забить. Цветущими ветвями, например. Руки сами тянутся к ручке, чтобы начать набрасывать узор прямо на коже, но Корнелия одёргивает себя. Потом. Всё потом. Сейчас важна только Энни, спящая в комнате наверху. Корнелия бросает последний взгляд на серое небо и уходит в дом. Утро этого Рождества будет очень хорошим.       Энни щурится от белого света, заливающего комнату. Она бросает взгляд на прикрытое тюлем окно и замечает ярко-синие цветы на подоконнике. В мыслях проясняется: кампанулы у неё не было. Энни подскакивает, опираясь ладонями о матрац, и слышит стон боли. Корнелия, лежащая под боком, полыхает шутливым и праведным гневом. Ночью она без раздумий залезла под чужое одеяло, обнимая, а сейчас любуется на красные щёки и не может отвести глаз. Энни заикается, не в силах подобрать слов, а потом спотыкается о чужую улыбку и со стоном падает на подушки. Корнелия смеётся и лезет целоваться. Ей нравится такое пробуждение.       Хайди ещё не вернулась. В доме тихо и пахнет вчерашним пиршеством. Энни, ангелочек в нежно-голубой пижаме, засыпает кофе в машину и зевает, убаюканная мерным гудением. Корнелия сидит на стуле поодаль, около стола, и тихо наслаждается утром. Тёмные вьющиеся волосы разметались по плечам, спавший к локтю край красного пледа открывает взгляд на тонкую ключицу, пересечённую бретелькой пижамного топа. Энни поворачивается к ней и чуть-чуть краснеет: в чёрно-алых цветах Корнелия похожа на дьяволицу. Бесовское создание бессовестно и нагло улыбается в ответ.       Корнелия знает, что когда-нибудь это утро закончится, что придётся уйти из светлого дома, вернуться к себе в маленькую комнату и… Она не знает, что дальше. Как там? «Фотография, бутылка, пистолет»? Оружия у неё, правда, нет, зато виски — целая бутылка. И лезвие от точилки. А сейчас…       Энни ставит перед ней чашку с горячим кофе и садится на соседний стул. Она придвигает к себе банку с джемом и намазывает на кусочки поджаренного хлеба. Клубничная сладость ровно ложится на тосты, и Корнелию умиротворяет её привычно-красный цвет. Она придвигает к себе кофе и тарелку с нехитрым завтраком. Сейчас всё так, как должно быть, и ничто не может им помешать.       Энни смеётся, когда Корнелия прижимается к ней со спины во время мытья посуды. Хайди должна скоро вернуться, и на такие маленькие шалости почти нет времени. Энни пахнет клубникой от джема и, совсем немного, травяным шампунем. Корнелия целует светлую макушку и отстраняется, подхватывая кухонное полотенце. Помогать с посудой сейчас тоже очень приятно.       Корнелия зацеловывает Энни у дверей, перед тем как уйти. Забирается тонкими пальцами под пижамную рубашку и не может оторваться. Энни тоже хороша: обнимает за талию и тянет ближе. У них сбитое дыхание и румянец на щеках. Корнелия знает, чем займётся по возвращению домой: зарисует свою девочку в специально отведённом блокноте, эти глаза и волосы, потому что не хочет забыть эту картинку.       Энни крепко обнимает напоследок, а потом быстро сбегает в гостиную, будто что-то забыла. И впрямь забыла: вокруг шеи обвивается серый шарф в мелкую звёздочку, связанный с любовью специально для Корнелии. Она тает от нежности и вновь тянет руки к Энни, потому что не может выразить это чувство словами. Энни обнимает в ответ.       Корнелия не снимает с себя шарф даже дома. Потому что все тёмные мысли пропадают, стоит взгляду уцепиться за маленькие четырёхконечные звёздочки из петелек. Она задрёмывает на постели, читая сборник Герберта Уэллса, пока звук пришедшего сообщения не вырывает её из полусна. Нет, это не Энни, просто какой-то из старых друзей-придурков зовёт на очередную алкогольную вечеринку. Корнелия не думая отправляет ему отказ, потому что в этот день у Хайди ночное дежурство и перспектива смотреть фильмы про природу с Энни кажется более заманчивой, чем пьяное буйство.       Корнелия варит кофе в джезве, как не делает никто из её знакомых. Энни с искренним любопытством наблюдает за этим таинством. Руки Корнелии порхают вокруг, добавляя молотые зёрна, пряности, воду, убавляют огонь… По кухне плывёт неуместный для ночи аромат кофе. Корнелия ставит перед Энни чашку и с замиранием сердца наблюдает за реакцией.       Энни делает глоток и расплывается в улыбке: напиток правда очень вкусный. Корнелия садиться рядом и умильно наблюдает, как её ангелочек пьёт кофе на ночь. Энни говорит, что дьяволица из неё никудышная, потому что так долго совращать одного человека — не дело. Горьковатый напиток в чашке заканчивается слишком быстро. А губы Корнелии на вкус совсем как кофе.       Корнелия спит на коленях Энни, пока та смотрит передачу про тундру. Во сне мелькают заснеженные леса, льдисто-белая река в окружении сосен, точь-в-точь как по телевизору. Голос диктора вещает что-то про полярную ночь, а у Корнелии в голове русская зима и кибитка, несущаяся по пустынным дорогам. Рука Энни зарывается в волосы и гладит затылок, а под веками наступает весна. Теплый ветер уносит с собой холод и лёд. Корнелия опускает взгляд на свои руки: на запястьях распускаются бутоны. Красиво, думает она, вот их и надо будет набить. Энни будит её ближе к лету, чтобы увести спать наверх. Спать вместе становится очаровательной традицией.       Корнелия смотрит на пробивающуюся между плиток траву и понимает, что наступила весна. Тёплое пальто отправляется в шкаф, а любимая кожанка возвращается на плечи. Энни тоже меняет куртку на тонкий плащ и становится ещё более похожей на маленькую принцессу. Джаред фыркает, что со стороны они выглядят точь-в-точь как заезженное всеми и каждым клише «барышня и хулиган». Хулиганка, поправляет Корнелия и усмехается. Стала бы её девочка водиться с каким-то левым парнем? Она так не думает. Целующая её в щёку Энни так не думает тоже.       Корнелия щурится на яркое солнце и прислушивается к гомону вокруг. Выпускной бал недостижимой целью маячит в конце весны. Девушки уже вовсю обсуждают наряды и тему торжества — Марти МакФлай бы долго смеялся — «Морское упоение», парни спорят друг с другом, какую «горячую цыпочку» им пригласить. Корнелия затягивается сигаретой за школьными воротами и качает головой: её одноклассники — придурки, каких поискать.       Энни непонимающе склоняет голову к плечу, когда Корнелия приглашает её на танцы. «Не соизволит ли мадмуазель стать моей парой на переслащённом балу пьяных идиотов?» — звучит слишком вычурно и топорно одновременно, а потому требует минуту-другую на осознание. Энни нежно берёт Корнелию за руку и оглаживает большим пальцем её линию жизни. Она даже и не думала, чтобы пойти с кем-то другим. Корнелия вспыхивает маленькой звёздочкой, услышав согласие, и Энни никогда и никому не признается, какая она милая сейчас.       Корнелия не парится по поводу выпускного ровно до того момента, когда приходит пора выбирать платья, а потом словно срывается с цепи. Энни почти тонет в сообщениях с подборками цветов, артами, фотографиями чужих нарядов и собственных эскизах Корнелии, в любое время дня и ночи. В наборах доминируют две темы: тёмно-фиолетовая, мрачная и элегантная, и нежно-голубая, мягкая и игривая. Где-то в глубине души Энни понимает, что на самом деле всё уже давно решено, но продолжает отвечать на тонны вопросов.       Корнелия оббегает все магазины в попытке найти пышное нежно-голубое платье для Энни. Наряд в духе пятидесятых, наивных и в своей наивности бесконечно очаровательных, приходится собирать по частям со всех окраин города, и она обкалывает себе пальцы, ночью перешивая лиф с платья из комиссионки. Утром, когда всё готово и сидит идеально, Энни обматывает пострадавшие пальцы Корнелии пластырями и не может перестать гладить нежно-голубые волны подола. Она взволнована и смущена, особенно когда чужие холодные пальцы проходятся по границе лифа и кожи, осторожно лаская. Энни заливается краской по самые уши под горящим взглядом и нежной улыбкой. Корнелия ей любуется и совсем этого не скрывает. Выпускной пройдёт замечательно. Корнелия смотрит на себя в зеркало: оправляет едва заметные складки на брючном костюме, убирает с лица выбившуюся прядь, проверяет, не осыпался ли макияж. Она — Урсула морского упоения на выпускном, темная и манящая возможностью исполнить все свои мечты. Хтоническая богиня Никта нравится ей больше, но морская ведьма подходит Корнелии не меньше. Она щёлкает отражение по носу и выходит из комнаты — брат заждался её внизу.       Энни ждёт их у своего крыльца. Хайди не выпускает из рук фотоаппарат: она специально отпросилась со смены, чтобы проводить дочь. Брат услужливо открывает заднюю дверь отцовской машины, за что получает по рукам — дело Корнелии ухаживать за своей парой. Энни тихонько смеётся, прикрывая лицо ладонью. Очаровательная в своём платье, смущённая непривычным нарядом и ситуацией в целом, она притягивает к себе взгляды. Корнелия позволяет себе ревнивую мысль, чтобы послать подальше выпускной и затащить Энни в пустующий дом, но быстро отмахивается от неё. Нарушать атмосферу праздника совсем не хочется. Брат тянет их в сторону, к цветочным кустам — и Хайди делает снимок. Фото, улыбчивое и смешное, даже на экране камеры выглядит так, чтобы вечно стоять на каминной полке, и Корнелия шутливо кривит лицо. Брат фыркает на недоумённый взгляд Хайди. Энни переплетает их пальцы и обещает, что у них не будет камина, когда они уедут в колледж — и теперь довольным лицом Корнелии можно освещать улицы.       Корнелия усаживается на заднее сиденье, позволяя брату сесть за руль. Она не позволила бы ему вести, даже забирай он её вусмерть пьяную, но сейчас, когда есть возможность провести с Энни тот волнительный и мгновенно-бесконечный десяток минут, пока они едут в школу — тихонько нашёптывать ей на ухо глупые нежности и гладить непривычно открытые плечи — можно и потерпеть. Выпускной бывает раз в жизни, как сказала Хайди. Энни краснеет и радуется, что в полумраке салона этого не видно. Корнелия же не знает, стоит ли говорить, что очень хочет её смущённую поцеловать.       Корнелия смаргивает непрошенные слёзы, стоит им войти. Спортивный зал тонет в шариках и блёстках: синие, красные, зелёные искры сыплются отовсюду, гоняются за бликами диско-шара, отражаются в стаканчиках пунша и стразах девичьих платьев. Энни за спиной тихо ахает и ловит за руку: ей непривычны громкая музыка, яркие вспышки света и школьные вечеринки. Корнелия переплетает их пальцы и притягивает к себе: её девочка всё ещё боится людей, хоть и не так сильно, как раньше, и сегодня страшная морская ведьма проклянёт любого, кто посмеет сделать что-то не так. Выпускной должен пройти идеально.       Корнелия осматривает зал и фыркает: по стенам развешаны нарисованные от руки плакаты, громоздкие рыбы и ракушки расставлены тут и там, а со сцены местная группа играет переделанные под стили прошлого века современные песни. Всё буквально тонет в пятидесятых, но Энни в нём смотрится как нельзя к месту. Она такая же, как и всё вокруг: кроткая, наивная и простая на первый взгляд. И только Корнелия знает, сколько в ней на самом деле внутренней силы. И это не может не восхищать.       Энни быстро утягивает Корнелию к столикам, подальше от танцплощадки. С их места хорошо видно сцену и выступление директора, зачитывающего длинную и скучную, но всё же пробивающую на сентиментальную слезу речь. В зале довольно шумят и гудят между собой, ожидая вручения дипломов. Корнелия знает, что Энни может не подниматься на сцену: все знают о её страхе, и никто не обидится, — но всё равно с волнением ждёт, когда её назовут. Директор долго поздравляет отличившихся учеников, фотографируется с ними вместе и с каждым по отдельности, и ожидание начинает затягиваться. Наконец начинают вызывать обычных, ничем не отличившихся выпускников, и Корнелия тянет Энни поближе к сцене. Знакомые и не очень лица быстро сменяются, и когда дело доходит до заветной буквы, всё внутри уже скручено тугим волнительным узлом. Директор называет Энни, и зал притихает. Корнелия готова к чему угодно, но только не к тому, что та повернётся и, потягивая руку, позовёт с собой. Энни улыбается уголками губ. Корнелия чувствует, как краснеют скулы, и идёт вперёд.       На второй не-каминной их фотографии директор вручает Энни диплом, а Корнелия обнимает её за плечи. И пусть сама она никогда не признается, что любит снимок всей душой, где-то глубоко внутри, где сквозь залеченные трещины одиночества давно проросли нежно-голубые цветы кампанулы, чёрной вязью татуировки гнездится мысль:       «Бедные дети спасли себя сами».       И в кои-то веки всё у них хорошо.