неопалимая купина

Богу положено любить троицу, но над этой он измывается, наказывает явно одним только существованием жуткого, необъятного, искореженного, неправильного. Во имя отца, и сына, и святого духа. Рычащие друг на друга в неистовом огне волк с драконом сражаются с пеленой на глазах, с душным удовым туманом, заливающимся внутрь через нос и рот, с острым звуком капризных стонов — лезвие по стеклу и того проще вынести. Проще вынести лезвие по стеклу, чем мокрое чавканье одной и другой зубастых пастей прямо рядом с нежным ушком. Раз, два — за сына и за отца блестят золотистые каффы в ухе Алтаны, три — болтающуюся на тонкой цепочке гибкую змейку Олег во имя святого духа ловит зубами, тянет, пока Вадим широко облизывает мягкую раковину. Бегущая вдоль позвоночника дрожь кажется чем-то от Божественного. Купина неопалимая не горела так ярко, как алеют теперь радужки ее глаз. Маленькими хищными полукругами, сомкнуться которым никак не дают стремящиеся друг к другу веки. Она — первородный грех. Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. Густой слюной капают на белые плечи обещаниями. Стелется гладко, по взъему шеи от косточки плеч жалобный их скулёж. На серебряном блюде с голубой каймой, все колени обив о смоляной мрамор ее дворца с вываленным наружу языком забери-забери-забери. В моменте кажется, что готов для неё на все, лишь бы по-прежнему тесно, горячо, лопатками — в дырявую грудь. Ладонями по телу Алтаны Олег ведёт широко, гладко, ни на секунду не прерывая движений — член горячо скользит между ягодиц, пачкает смазкой поясницу (из обеих ямочек вылакал бы солоноватую потную морось), в ритме мокрых и мощных, как взмахи кожистых крыльев дракона, толчков в узком лоне. Кесарю Кесарево, Богу — Богово. Каждый получает что заслужил. Каждой твари по паре таких же тварей. По паре алых вздувающихся на шее под чёрными коготками полос получает Вадим, натягивая ее на себя особенно резко. Ревнивые пятна золотятся в серых его глазах — отблески копьями пронзающих соски штанг. Жрёт Алтану взглядом, кучерявую, гибкую, мудрый змей, вековой дракон делается пригретой на солнце ящерицей. Ниточка слюны от жаждущего рта до зубастой пасти — что росная рассветная паутина. Рвётся быстро под длинными пальцами — их Волков толкает между Алтаниных губ, другой рукой стискивает мякоть вздымающейся со вздохами груди. Они берут ее вместе, каждый — себе. Знают: в действительности обоих берет она. Пьют друг друга из уст в уста, влажно дышит трёхспинное чудовище, хнычет, хрипит, рычит, пожирает само себя, взвивается пламенем, вздымается реками вен на напряженных руках, под которыми крошится доверчивый алебастр. Рассыпается удовольственной судорогой, когда сразу две ладони терзают нежное, заповедное, самое сладкое. Алтана кончает Вадиму в рот. На ее теле, от которого остальные лишь по образу и подобию, сперма — кощунство и богохульство. Пятнать ее, мять, кусать кормящие руки все равно что участвовать в чёрной мессе. Оба носа тычутся в мягкие местечки под ушами, четыре горячие лапы никак не могут отпустить, размазывают вязкую белесую влагу по ягодицам и спине, грубые пальцы оставляют липкие полосы на лобке и животе, пересчитывают прутья рёбер, и стук сердца каждый пытается в собственные ладони словить. Дракон и волк, причастившиеся ее плотью, испившие ее до дна, дочиста, до блеска вылизавшие розовые соски, до пены взбившие смоль волос, распинают ее на белых шелковых простынях, губами яркими от поцелуев докасаются лодыжек и запястий, прохладного лба, рядом ложатся по обе стороны от неё, покорно головы склоняя под влекущими ближе ладонями. Засосами тут и там расцветают заблудившиеся стигматы. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. И в истинности своей во всех образах она совершенна во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.