Валко

1

      Странствующих монахов привечают везде — в маленьких деревнях и больших городах; им отворяют двери в учебные заведения и городские ратуши. При правильном подходе даже наливают в тавернах и знакомят с самыми элитными жрицами искусства любви.       В свою очередь монахи проповедуют божью истину другим и проходят собственные мытарства; собирают как вечные знания, так и мимолётные слухи.       А ещё, именно им, помимо высших слоёв общества, доступен такой всесильный инструмент, как грамотность. Ибо слухи разлетятся истлевшими листьями по ветру, а то, что написано пером или начеркано по глине стилом, не вырубишь, как говорят, топором.       Беседам с местными чиновниками Нэльс предпочёл посещение недавно открытой школы, а после — обосновался в дальнем уголке таверны, под лучинкой, чтоб удобнее было писать, не привлекая внимания. Сегодня он сборщик знаний, нежели их источник.       Он тихо скрипел пером по бумаге, сидя с единственной кружкой, пока очередной посетитель вдруг не вызвал у всех совершенно однозначной бурной реакции:       — Опять ты!       Низкорослый мужичок прошествовал в самый центр зала и закономерно дождался, когда несколько человек, ворча, уйдёт восвояси, ссылаясь на то, что «каждый день слушать этого брехуна уши уже болят». Гаденько захихикав, нежеланный гость сцапал со стола недоеденное и объявил:       — Я тако-о-ое вам щ-щас поведаю!..       — Недобро непожаловать, — пробубнил хозяин таверны. Посетитель достал его так, что тот уже готов был лишиться выручки с него, лишь бы тот поживее убрался. — Давай начистоту, Тэуш: ты распугиваешь мне клиентов.       — Да я — ценнее всех клиентов на белом свете! — рявкнул Тэуш. — Я такое видел, что вы и в кошмарах не видели, дурачьё!       — Опять байку свою затравишь? — спросил кто-то. — Бери мочало...       — ...А твоя бы молчала! — Тэуш показал язык. — Посмотрел б я на тебя, если б ты с «серым зверем» встретился — почаще моего б трепался.       — Всё, хватит! Моё терпение лопнуло! — Хозяин подозвал двух крепких молодчиков. — Забудь дорогу сюда сам, иначе я тебе так по башке настучу, чтоб точно память отшибло!       — Постойте! — вдруг поднялся Нэльс. Его монашеский облик привлёк внимание и хоть немного заставил прислушаться. — Может, этому человеку взаправду есть что поведать.       — Ага, знаем мы, что он поведает, — ответствовали ему. — Уже сто раз слышали, сто первого не выдержим!       — Но ведь сюда приходят и новые люди, — мягко возразил Нэльс. — Они могли не слышать. Пусть говорит, не убудет.       — Ещё как убудет! — кипятился хозяин таверны. — Посетители разбегаются и не приносят выручки. Тут тебе не церковь, всё не на святом духе держится.       Нэльс улыбнулся.       — Я странствую и собираю истории, — сказал он, — и я бы хотел услышать ещё одну, чтоб записать и сохранить на века. Я упоминаю любое место — город ли, деревеньку ли, монастырь или ярмарку, — где впервые её услышал. Разумеется, увековечу и сие замечательное местечко, которое так радушно встретило посланника божьего.       Хозяин сперва смущённо зарделся, но тут же осклабился:       — Хто ж книжки-то эти ваши читает? Знать одна да святоши!       — Вот и представьте, какого масштаба слухи о вашем заведении пойдут в образованный мир.       Тэуш хлопал глазами, до конца не понимая, благословила ли его церковь присесть людям на уши.       — А, бог с тобой, Тэуш, валяй! — отмахнулся хозяин и ушёл в хозяйственную комнату по своим хозяйским делам.       Тэуш приосанился, промочил горло из чьей-то недопитой кружки и завёл свой рассказ — на сей раз куда более цветисто, выверяя каждое слово, которое попадёт аж в целую книгу.       — ...И я крикнул изо всех сил: «Бегите! Бегите и не оглядывайтесь!»... Облачко пара вырвалось у сероголового изо рта, на мгновение скрыв сверкающие бельма... Клинок искупался в смертоносном яде и полоснул чудовище по руке... «Ты не жилец, мразь! Увидимся в Преисподней!»...       — Провались она пропадом, эта знать! — наконец рявкнул хозяин таверны. — Лучше буду всю жизнь привечать трёх калек, лишь бы не слышать больше этого брехуна!       Молодчики всё-таки вышвырнули Тэуша прочь, и тот шлёпнулся в грязь, развезённую людской обувью и конскими копытами.       — Обо мне в книге напишут! — заорал Тэуш, поднимаясь и грозя кулаком захлопнувшейся двери. — А вы сгниёте в безвестности, полудурки!       Он побрёл прочь, потирая зад.       Скрипнула дверь, раздались чавкающие шаги, и кто-то догнал его:       — Постой, друг мой!       Тэуш узнал голос монаха.       — А-а, святой отец, — буркнул он. — Чего тебе?       — Закончи, пожалуйста, свой рассказ.

***

      Они вместе вышли из города налегке.       — Да нет у меня ничего, — вздохнул Тэуш на вопрос Нэльса, не забыл ли тот собрать вещи, — кроме болячек и истории этой. И то...       — М-м? Я всё же хотел бы услышать её конец, — сказал Нэльс. — Что всё-таки стало с... «серым зверем»? Как ты с ним расправился?       Тэуш кашляюще засмеялся.       — Да уж, расправился! Дёру так дал, что пятки сверкали, когда он руку себе отрубил.       Нэльс жадно заглянул Тэушу в глаза.       — Поведай!       До этого они были в полумраке, а теперь, при солнечном свете, Тэуш вдруг пристально вгляделся в лицо монаха.       — Чувство, что я тебя знаю.       — Хм? Не припомню тебя в ответ.       — Н-да? Что ж, могло показаться. Вы, монахи, когда волосы вот так выбриваете, — он очертил круг по контуру головы, — все на одно лицо!       Нэльс не обиделся, рассмеялся благодушно, как истинный монах.       — Куда направишься? — спросил он Тэуша.       — В следующий городишко, где меня пока не знают! Чё ещё делать?       — Не против, что я с тобой? Как раз по пути закончишь рассказ.       Тэуш хитро взглянул на монаха.       — А правда, что в книгу твою попаду?       Нэльс осенил себя трезубым знамением:       — Клянусь богом.       — Вот и прекрасно! — Тэуш на радостях даже похлопал Нэльса по плечу. — Надеюсь, в следующем городке найдётся приличная таверна...

***

      Приличная таверна нашлась, а вот слушателей — нет: весь город гудел о жуткой резне в поселении двоеверов, что в полудне пути отсюда.       — Поделом! — говорили одни. — Веровать правильно надо было! Вот и настигла их божья кара!       — Такой смерти даже язычники не заслуживают! — причитали другие.       Тэуш закатывал глаза, пока Нэльс жадно впитывал слухи и спешно переносил на пергамент.       — Говорят, это сотворило чудовище, — шептались тут и там. — Не человек, а сплошной ходячий доспех! Он всё ещё где-то бродит и режет всех на своём пути!       — Да ну, сказки!       — Вот те трезубец! — И руки сплетников энергично выписывали в воздухе символ веры.       Услышав о сплошном доспехе, Тэуш резко побледнел и вылетел из таверны на свежий воздух. Нэльс догнал его.       — Всё в порядке? — Он прыгал на одной ноге, разместив на бедре другой пергамент, по которому чиркал пером уже почти без чернил.       Тэуш хватался за слабое сердце, по лицу градом катился пот.       — Я... наверно... пойду, — пробормотал он. — Чё-т’ городишко сей мне не по нраву.       — Мы же только пришли, — изумился Нэльс. — Даже местной кухни не опробовали...       — Вот сам и пробуй! — рявкнул Тэуш и, хромая, бросился куда-то сквозь галдящую толпу.       — Погоди! — Нэльс сгрёб в охапку свои свитки и кинулся за ним. — Я ещё кое-что об истории твоей спросить хотел!..       Чернильница выскользнула из руки Нэльса, и ценнейшее иссиня-чёрное вещество вытекло под ноги горожан. Те презрительно отпрянули от пятна.       — Проклятье... — чертыхнулся монах и бухнулся на колени, спасая своё сокровище. — То есть, прости, господи!       Когда он поднял чернильницу и убедился, что чернил осталось на самое коротенькое письмо, Тэуш уже умудрился скрыться. А горожане, через которых он продирался, оглядывались и кричали: «Кошель! Где мой кошель?!»

2

      Звонкая чужая монета отворила Тэушу двери в очередной город, избавляя от лишних вопросов. Сюда он сперва бежал, а затем трусил быстрым шагом, отчего сердце теперь бешено трепыхалось в грудной клетке, как рыба на дне высохшего пруда.       О том, чтоб приступ скорее прошёл, Тэуш готов был молить бога взамен на что угодно: клялся не воровать, не сквернословить, жён не травить, если они у него ещё когда-нибудь будут. Чудо ли это божье, но сердце постепенно утихомирилось, и можно было вздохнуть полной грудью. Тэуш с наслаждением прогнулся в пояснице, щёлкнув суставами, и бодренько почесал в глубь города.       Они все были для него похожи друг на друга — места наживы и развлечений для тех, кому хватило ума и рук на ремёсла вместо копания в земле. Тэуш сам чуть не стал таким, но ему было куда ближе указывать другим, как работать, а не работать самому. Его талант не оценили и в армии, куда он сбежал, прельстившись россказнями о боевой славе солдат удачи. Остаётся быть вольной птицей со слегка подбитым крылом и делать то, что получается лучше всего, — рассказывать истории. Ценность их ведь не в правде, а в пище для скучающего разума, увязшего в рутине. Для того ведь и являются на свет люди, подобные Тэушу? Он как Великий Пророк, вещающий внемлющей пастве...       Улыбаясь так, что чуть лицо не трескалось, Тэуш переулками интуитивно вышел к площади, где уже собралась толпа.       Его толкнула женщина с корзиной хлеба.       — Простите! — бросила она на бегу. — Казнь или проповедь?       — Судя по толпе — казнь, — на глаз оценил Тэуш.       Женщина втиснулась в плотный ряд спин и слилась с толпой, ставшей единым организмом посреди городского камня.       Тэуш тяжко вздохнул: ближайшую половину дня местным будет не до него. До ночи город будет бурлить, обсуждая такое событие.       Ярко одетый глашатай трижды хлопнул в ладоши, и толпа резко смолкла, до этого низко гудящая как рой в улье. Жадные взгляды устремились на эшафот. У виселицы, стуча дрожащими коленями, ни жив ни мёртв, виновник ждал своей участи. Шипастая изнутри петля была какой-то странной — слишком маленькой даже для человеческого ребёнка, туда дай бог сможет втиснуть шею очень голодная мышь.       — Что молчишь, смерд? — театрально обратился глашатай к приговорённому. — До сих пор горазд был болтать! А теперь что, язык проглотил?       Толпа коротко взоржала.       — Давай, — глашатай махнул палачу, — проверь, где там его язык.       Виновник со связанными за спиной руками задёргался, заметался, но палач схватил его за волосы на затылке и запрокинул ему голову, заставив хватать ртом воздух. Рука в толстой перчатке, спасающей от зубов, нырнула в чужой рот и вытащила оттуда извивающийся язык. Приговорённый отчаянно замычал под одобрительные аплодисменты толпы.       — Воров вешают за руки, выкручивая суставы, — напевно вещал глашатай, пока палач тянул шипастую петлю к лицу виновника, — развратников — за срамной уд... А за что вешать болтунов? Рассказчиков, которые льют кривду в уши честному люду как мёд? Лгунов, рассыпающих по городам слухи да небылицы? За гнусный инструмент их злодеяния, разумеется!       Палач накинул петлю за язык приговорённого, и тот задёргал им, раздирая в кровь свой «инструмент злодеяния». Мычание перетекло в гортанный вой, который взвился до визга, когда петля резко затянулась и шипы впились в плоть. Кровь захлестала из раззявленного рта.       Палач отошёл от дёргающейся жертвы и опустил рычаг. Помост уехал из-под ног приговорённого; тот ухнул вниз и повис в «мышиной» петле на единственном языке. Толпа взорвалась овациями прямо над ухом Тэуша.       От натяжения у висельника в языке что-то затрещало — наверно, мышцы, костей-то там точно нет.       — Делаем ставки, сколько он провисит! — кинул клич кто-то, и люди ринулись закладывать свои кровные.       Висельник крутился в петле и слепо глядел в толпу налитыми кровью глазами. Но, едва встретив взгляд Тэуша, будто с укором взглянул ему прямо в душу.       Тэуш отвернулся, вжал голову в плечи и дал дёру с площади, превратившейся в штормовое море злорадного ликования.       «Больше никогда не буду врать! — клялся сам себе Тэуш, то хватаясь за вновь расшалившееся сердце, то зажимая руками рот, будто пряча от пыточной петли. — Не совру ни в едином слове!»

***

      — Ну, полоснул ты «серого зверя» ядом, а дальше-то что?       — Да! Давай, договаривай!       Тэуш вновь был в своей стихии: посреди толпы, охочей до россказней, в новой таверне, где его ещё никто не знает. Обычно он очень складно плёл словеса, но тут запнулся и испуганно зарыскал глазами в поисках пути отступления.       — Что сталось с белоглазым монстром? — напирали со всех сторон. — Он сдох?       — Он... был... — только пролепетал Тэуш и почувствовал знакомый шум в ушах, будто сердце резко перестало справляться с перегонкой крови по его жилам. Перед глазами мутнело, и Тэуш понимал, что в таком состоянии не сбежит.       Вошли новые посетители, и внимание временно обратилось к ним. Тэуш выдохнул и попытался сползти под стол.       Странствующие торговцы держались группой и продолжали свой разговор:       — ...Уж Капильятти-то можно верить, он человек слова, — сказал один, в ярко-голубом наряде. — Ему поведал Бигатти, другой человек слова.       — Подтверждаю, — согласился торговец постарше, в тёмно-жёлтом одеянии, — при Багатти был мой слуга, посланный вернуть долг. Он точно не станет врать.       Торговцы в числе пятерых человек ярким пятном расселись прямо посередине комнаты, привлекая всеобщее внимание — не исключительно положительное.       — Да и, посудите сами, упустил бы кто такую выгоду — продать «серого зверя» сильным мира сего? Будь он, конечно, жив.       Тэуш резко выдвинулся из-под стола и сел торчком, во все глаза пялясь на иноземных гостей.       — Неизвестный убийца должен обладать недюжей силой и отвагой, чтобы справиться с этим монстром.       — Какой же он убийца? Он герой, чьего имени, увы, не знает мир.       — Но расправа была воистину чудовищной — «серого зверя» изуродовал явно не меньший зверь. Багатти сказал, даже его серебряные волосы, к сожалению, были испорчены. Наверно, они...       — ...Были отравлены! — взвизгнул Тэуш и подскочил вместе со столом так, что аж посуда подпрыгнула. — Волосы «серого зверя» испортились от яда, которым его отравил я!       Торговцы обернули к нему свои аккуратно выбритые холёные лица с флегматично полуприкрытыми глазами.       — В самом деле?       Тэуш расхохотался над самим собой, ещё недавно дающим нелепые клятвы. «Серый зверь» действительно мёртв — где ж теперь в этом ложь? Тэуш с наслаждением покатал во рту целёхонький язык и сказал:       — Я как раз собирался закончить рассказ, пока меня не прервали! Готовьтесь слушать, как это случилось!

3

      — Довольно таинственности, господин, — нахмурился Зельбахар, — скажите, к кому мы едем.       Молодой аристократ нервно рассмеялся, взъерошил волосы на затылке, пригладил их.       — Ну... это...       Они сидели в повозке друг напротив друга. Вокруг повозки верхом — эскорт из кадаландских посланников да Родди с Томисом. Последние старались даже не смотреть друг на друга, не то что разговаривать.       Юноша наклонился к лекарю, прикрылся ладонью от любопытных ушей и прошептал:       — Я не помню!       Брови Зельбахара поползли вверх.       — Я так торопился... был так занят сборами, что... запамятовал имя невесты господина Кангейла. Какой стыд!       Юноша уронил голову на руки. Зельбахар заботливо тронул его за плечо.       — С кем ни бывает... Но от забывчивости могу порекомендовать одно средство, правда, его рецепт стоит денег.       Молодой человек охотно закивал, но тут подозрительно склонил голову набок:       — Вы надо мной шутите?       — Ни в коем разе. Я человек науки, а не дворцовый щёголь, — обиделся Зельбахар.       — Простите... Я только помню, что господин Кангейл увлёкся ею полгода как, — поведал неловкий аристократ. — Она к нему холодна, но он до сих пор не теряет надежды. Даже вызвал вас, чтоб излечить её от душевной хвори.       — Но я не лечу...       — Знаю-знаю! Все лекари говорят, что не занимаются душевными хворями, но вас порекомендовали как истинного кудесника. Возможно, вы что-то придумаете.       Зельбахар вздохнул:       — Не стоит беспокойства, я не брошу в беде избранницу молодого господина. Я слышал о нём много хорошего, а злословят в основном те, чьи нити интриг перерезал отпрыск старого рода Кангейлов. Он неплохо справляется с управлением городом для своих юных лет.       Посланник Кангейла зарделся, словно хвалили его самого.       — Да! Я благодарен всему, что он сделал для меня как боргер и как человек. Когда наши семьи вывели на чистую воду после многовековых махинаций, он не сгноил нас вместе с нечистыми на руку предками, а дал шанс работать уже на него. Господин Кангейл едва старше меня, но он для меня как отец. Или очень-очень старший брат.       — Его избраннице повезло.       — Не то слово! Надеюсь, она поймёт, — с обидой сказал юноша.       Повозку качнуло, и они с Зельбахаром чуть не упали друг другу в объятия. Процессия встала.       — В чём дело? — молодой аристократ высунулся из окошка к кучеру.       Тот повернулся ни жив ни мёртв:       — Там... гора трупов, господин. Сейчас выберем объезд.       Ветерок принёс сладковатый запах гниения. Молодой аристократ зажал нос и пожалел, что отдал Зельбахаровой пациентке платок. Зельбахар без тени брезгливости выглянул наружу.       В десятке шагов от дорожки, за деревьями высилась макушка деревянной церкви. Её трезубцы сплошь облепили вороны. Они пикировали вниз, на падаль, и сквозь кусты можно было различить фрагменты человеческих тел.       Зельбахар выскочил из повозки.       — Господин лекарь?! — Аристократ попытался сцапать его за развевающийся рукав, но промахнулся. — Куда вы?!       — Там могут быть живые, я должен помочь, — отозвался он. — Родди! Томис! Вы мне нужны.       По-прежнему стараясь не взаимодействовать друг с другом, они тронули коней вслед за лекарем.       Они очутились посреди поля смерти. Дома пустовали, будучи уже никому не нужны; церковь теперь служила насестом для птиц.       — По-моему, бесполезно, — сказал Томис через рукав, которым прикрывал нос. — Тут одни трупы.       — Если остался хоть кто-то... — Зельбахар слегка распустил чалму и обернул её конец вокруг шеи, чтобы прикрыть слизистые и оставить только глаза.       — Да они гниют уже! — воскликнул Родди. — Окститесь!       Зельбахар сам убеждался в этом, глядя на изувеченные тела. Но в то же время его разбирало любопытство: кто и чем смог так ровно располовинить торс? Срезы, слегка изуродованные вороньими клювами, выглядят почти идеально. Пока что лекарь знал лишь одно существо, что было способно на такую силу...       — Бертад?! — вдруг завопил Родди.       Зельбахар сорвался к нему, перепрыгивая через трупы. Он смешно задирал халат, стараясь не запачкаться в крови и гнили.       Родди спрыгнул с лошади и кинулся к единственному на удивление целому трупу. Томис тут же подбежал к нему, плюнув на разногласия.       — Нет! Нет, нет, нет! — заорал Томис, хватая за плечи труп.       Лицо, обрамлённое спутанными серыми волосами, было расклёвано воронами; левая культя и целая правая рука — раскинуты в стороны. На месте сердца зиял разрез, после которого не выживет даже тот, кто умеет отключать боль и заращивать раны.       Томис беззастенчиво заплакал, роняя слёзы на изуродованное лицо.       — Прости, что не сберёг... — прошептал он. А затем выхватил меч — так резко, что Родди пришлось отшатнуться. — Кто это был?! Кто отобрал его у меня?! Я убью тебя, слышишь, мразь?!       Томис взлетел на лошадь, с мечом в руке, и жахнул её в бока. Вскинувшись на дыбы, лошадь рванула с места в случайном направлении.       — Стой! — крикнул Родди и вспрыгнул на коня следом .       — Оба вы погодите! — окликнул их Зельбахар. — Я должен осмотреть его!       Родди не дослушал и скрылся в лесу вслед за Томисом.

4

      Томис скакал во весь опор и яростно рубил ветки перед собой, швыряя их в лицо преследовавшему его Родди.       — Томис, стой! Пожалуйста! — кричал он. — Прошу тебя, остановись!       — Бертад... Бертад мёртв... — рычал Томис самому себе. — Зачем теперь это всё...       Родди пришпорил коня, чтоб его морда поравнялась с крупом впереди скачущей лошади, и схватил ту за хвост.       Конь Томиса затормозил, зафыркал и попытался лягаться, но Родди вовремя отвёл свою лошадь в сторону и встал поперёк дороги, преградив путь. Конь резко замер и выкинул Томиса из седла.       Тот рухнул на землю, выронил меч, прокатился несколько кувырков и улетел в заросли. Он застонал от боли; на дорожке виднелась кровь.       Родди спешился и кинулся к нему. Томис встретил его лицо кулаком. Мальчик увернулся и перехватил его руку. Вторая рука Томиса безвольно висела вдоль тела, раскрытая ладонь смотрела вверх. Изо рта Томиса сочилась кровь.       — Сволочь! — рявкнул он. — Смерти моей хотел?!       — Тебе надо к лекарю! — затараторил Родди. — Давай, обопрись на меня, и поехали скорее!       — Пошёл к дьяволу! — пихался Томис. — Мелкий гадёныш!       Вторая рука Томиса действительно не шевелилась. «Надеюсь, не перелом, а просто вывих, — подумал Родди. — Главное, чтоб согласился вернуться, полечиться у Зельбахара».       Родди поднял Томиса, заставив опереться на своё плечо, наскоро приторочил его меч себе к поясу и повёл к лошадям. Передвигался Томис неважно, но всё пытался отбиться.       Родди уговорил свою лошадь пригнуться и усадил Томиса, а следом сел сам, позади него.       — Какого чёрта ты вновь встаёшь у меня на пути? — прорычал Томис. — Какого чёрта чуть меня не угробил, а теперь... что, спасаешь?       — Я... ну... сделал это, чтоб ты согласился вернуться под предлогом лечения...       — Потому меня покалечил?! — Томис закрутился в седле, пытаясь добраться до Родди единственным работающим кулаком.       — За руку прости, я думал, просто разобьёшь лоб или типа того...       — Мелкий засранец!       Уклоняясь от кулака, Родди подхватил коня Томиса под уздцы и повёл следом.       — Я же стал тебе омерзителен после того случая в борделе, — прорычал Томис. — Чего ты ко мне прицепился?       — Вовсе ты мне не омерзителен, — фыркнул Родди. — Я просто подумал, что ты... из этих...       — Из флогелланов? Ещё чего. Ты совсем дурак, Родди? Хотя чего с тебя взять, с ребёнка, не знаешь, как взрослые иногда играют...       — Да не ребёнок я! — У Родди на глазах аж выступили слёзы. — Просто... кроме тебя у меня нет друзей. Стоило с Нэльсом сойтись — тот свалил, монах хренов. А после — я предал девочку, которая мне доверилась. Из-за Бертада... Он твой друг, да. Но моим другом всё это время был ты!       Томис замер и долго молчал, пока Родди хлюпал носом.       — Да ну? — наконец отмер он.       — Ну да! Ты просто не замечал меня из-за Бертада. А тот — просто коварный ублюдок. Сперва пытался всех подбить пойти туда, куда ему одному нужно. Сбежал, потому что ему на нас было плевать. И на тебя тоже, Томис, вдумайся. И вот он мёртв, потому что бросил друзей. Тебе до последнего было не плевать на него, но он и тебя предал. Стал бы он сбегать от того бинтоголового? Да размазал б его одной левой! То есть... правой... Но Бертад подло кинул тех, кого ещё волновала его серая шкура. Ух, как же бесит!       — Брось ты. О мёртвых плохо не говорят, — наконец сказал Томис спокойно. — Знаешь, я... рад, что ты веришь в меня, Родди. Правда, очень рад.

5

      — Всё в порядке? — захлопал глазами посланник Кангейла.       Он встретил Родди с Томисом на полпути: одолжил лошадь у одного из своих спутников, чтобы догнать ребят. Родди смутился.       — Простите, что заставили нервничать, господин, — пробормотал он. — Всё хорошо...       — Да ничего страшного! — открыто улыбнулся юноша. — Главное, что хорошо.       Он развернул коня, и они поехали втроём.       — Какая чудовищная резня, — вдруг сказал юный аристократ. — Это не мог сотворить человек.       — Увы, на такое способны именно и только люди, — мрачно усмехнулся Томис. — Вы, видать, носа из города не казали, иначе б знали о мире поболее.       — Томис! — шикнул Родди и ткнул его в здоровое плечо.       Но аристократ не обиделся на панибратство.       — Увы, я знаю. В Кадаланде кровь текла рекой после того, как сцапали заговорщиков-взяточников, среди которых была и моя семья. Но даже тогда палачи не были столь жестоки, хотя моя родня и им подобные сами отправили на плаху немало мирных людей.       — Хорошо вы думаете о людях, господин, — усмехнулся Томис, — раз в вашем мире на зверства способны лишь нелюди. Но это к лучшему, на таких, как вы, мир держится или типа того.       Аристократ смущённо пожал плечами и вдруг отвлёкся, совсем по-собачьи принюхиваясь к воздуху.       — Мертвечинку вынюхиваете? — усмехнулся Томис.       — Как раз наоборот! — изумился аристократ. — Воняло на все угодья, а теперь — прямо цветочный аромат. М-м, каков букет!       — Цветочный? — фыркнул Томис. — Ранней весной-то? Цветов на тьму шагов не видать. — Он демонстративно огляделся, сделав ладонью «козырёк». — У вас бред, господин. Выехали из города — уже умом тронулись. — И тут его лицо вытянулось.       — Что, унюхали наконец? — усмехнулся аристократ.       — Я тоже чувствую, — сказал Родди. — Откуда-то... оттуда?       Он указал в чащу, где за буреломом не было видно, растут ли хоть какие-нибудь цветы.       — Поехали посмотрим? — оживился аристократ.       — Э, нет! — замотал головой Томис. — Вдруг в болоте каком утопнем? Я тонул вот, приятного мало, вам скажу!       — Да вроде болота я там не вижу... Тогда я сам, а вы тут подождёте, ладно?       — Послушайте-ка, господин уважаемый, — процедил Томис. — Если вы там сгинете — все шишки посыплются на нас, простолюдинов. Лишь потому, что мы рядом стояли. Что мы вас, мол, в болотце-то и подтолкнули. А мы вас, так-то, ваще не просили за нами шастать.       Аристократ с мечтательным сожалением поглядел в сторону, откуда доносился аромат, и, пожав плечами, вернулся на тропинку.       — Прошу простить мне моё инфантильное поведение. Меня иногда очень тянет побыть как ребёнок, — вдруг признался он. — С ранних лет я помню лишь интриги, измены, заговоры да перстни с ядами у всей своей семьи. Ребёнком я очень завидовал детям горожан и даже бедняков — бегают где хотят, птиц гоняют, играют в мяч, живут себе в тесноте, но не в обиде...       Тут уже не Томис, а Родди мрачно расхохотался.       — ...А потом родители сдают тебя в армию, потому что вас, голодных ртов, слишком много. Благодаришь бога, что в младенчестве не околел, а потом и не знаешь, что лучше. И гонять птиц и в мяч играть никто тебе не даст — либо работаешь, либо не ешь. Не говорите о том, чего не знаете.       Молча, они выехали обратно, в долину мертвецов, и вновь поперхнулись гнилостным запахом. Родди и Томис спешились, подошли к Зельбахару, склонившемуся над телом Бертада.       — Тут... это... с Томисом беда приключилась, его осмотреть бы, — попросил Родди.       Зельбахар будто не слышал: скрупулёзно разглядывал культю мертвеца.       — Господин лекарь?..       Зельбахар, державший наготове свои баночки-скляночки, быстро убрал их в складки халата. Затем поднял глаза на Родди с Томисом и изрёк:       — Руку отрезали посмертно. Так что это — не он. Это не «серый зверь».

***

      У Томиса подкосились ноги, и Родди пришлось его поддержать. Сам Родди вмиг помрачнел.       — Серый... кто? — вдруг переспросил аристократ, и Зельбахар, не ожидавший его тут, вздрогнул.       — Вам не стоит быть здесь, юный господин, — сказал лекарь с упрёком в голосе. — Зрелище не для ваших глаз.       — Я привык, — ответил тот. Томис раздражённо цыкнул. — Вы сказали «серый зверь»? Кто-то из народа валко? Но они все давным-давно мертвы...       — Сказали же, что не он! — рявкнул Томис.       — А мог быть он? — захлопал глазами аристократ.       — Не мог! Просто похож! Просто напомнил нашего боевого товарища, и всё! — нервничал Томис.       — Я смутно слышал о том, что Истинно Святой Орден возвращался в земли близ валко не так давно, — задумчиво сказал посыльный Кангейла. — Неужели там ещё кто-то выжил?..       — Да бред это всё! Забейте! Не берите в голову! — огрызнулся Томис.       — Ладно-ладно! — Аристократ примирительно поднял руки в чистых светлых перчатках. — В конце концов, это всего лишь слухи, и нас там не было, чтоб подтвердить или опровергнуть. А я не люблю болтать о том, чего не видел. Забудьте, что я вообще об этом заговорил.       — Вот ещё, развели базар! — вдруг встрял Родди. — «Серый зверь» — это армейская кличка нашего друга. «Зверь» — потому что был лютый воин каких поискать. А в молодости он звался «чёрным зверем»... — Родди поймал изумлённый взгляд Томиса, но решил врать до конца: — ...Ну, пока не поседел.       — Чего это «был»-то? Он и есть! Наш друг может быть жив! — с искренней радостью воскликнул Томис.       — Не рванёшь больше никому мстить? — усмехнулся Родди, возвращая Томису его меч. Тот торжественно, хоть и в шутку, поклялся не вести себя как дурак.       — А теперь перейдём к живым. — Зельбахар встал с корточек и пристально взглянул на Томиса. — Кому тут нужна срочная лекарская помощь?

6

      Анти всю ночь ворочалась с одного бока на другой, и, едва забрезжил рассвет, села, пусто глядя куда-то в лес. Ныли намятые бока; корни дерева, под которым она спала, впивались в зад аж через накидку, рубище и штаны.       Сидя она даже задремала, а проснулась, когда над головой истошно чирикали птицы.       — И вы туда же, — проворчала она, и сквозь сон медленно осознала, что птицы не над головой, а на голове. — Ну всё, Бертад! Ты как хочешь, а я — в таверну!       Анти яростно взъерошила волосы, полные пуха, веточек и другого мусора. Волосы Анти, напоминающие солому, отлично подошли для того, чтобы начать устраивать гнездо.       Птицы с оскорблённым чириканьем взвились прочь, искать местечко поспокойнее.       — Бертад! — заорала Анти ему в ухо. Тот спал рядом в одном своём рубище, с культёй вдоль тела. — Слышь, Бертад! Ах ты...       Анти вскочила и принялась собирать пожитки, проверяя, на месте ли сундучок, заваленный церковной утварью.       Валко лёжа повернулся к ней и долго молча смотрел, пока та не заметила, что он проснулся.       — Знаешь, что?! — Она ткнула в него пальцем. — Сверну в ближайший же город, и всё тут!       Валко утомлённо вздохнул, будто устал сразу, как проснулся. А то и как родился.       — Нет, — сказал он.       — Да-т! — Анти зашипела как рассерженная кошка. — Я скоро так околею! Поди не умею как ты в земле годами лежать! И на земле тоже!       — В город нельзя...       — Слышала я уже! Но я хочу сбагрить немного добра, — она со звоном потрясла мешком, — пожрать досыта и наконец приодеть твой голый зад. Ну ладно, последнее — опционально.       Валко наконец сел, вытряхнул из серебра волос листья.       — За нами следует тот монстр, не забывай.       — А я помню! Ещё как помню. Потому считаю, что безопасней всего не торчать как перст посреди леса и вонять человечиной на всю округу, а затеряться в городе. Даже если бочкоголовый явится, мы быстро об этом узнаем.       — И подвергнем других опасности?       Анти чересчур наигранно развела руками:       — Такова жизнь!       Валко вдруг что-то вспомнил, запустил руку в складки рубища и извлёк тот самый кошель, что срезал с собственных штанов, прежде чем отдать их мертвецу.       — Воняем человечиной, говоришь? — Он взвесил мешочек в руке.       — Чего там? — Анти тут же сунула любопытный нос. В прямом смысле: когда Валко зубами распустил тугие завязки, ей в ноздри ударил резкий аромат душистых трав и свежести, и Анти чуть не занырнула туда носом. — М-м-м... — Она забалдела. — Откуда у тебя это чудо?!       Анти попыталась сцапать мешочек, но полоснула по воздуху — Валко отвёл руку.       — И даже не поделишься! Жадный засранец!       — Поделюсь.

***

      Птицы на голове и корни под задницей были не худшим началом дня. Ледяная вода — стократ хуже!       Валко позволил Анти не входить в реку, а обтереться на берегу, но и так весенний ветерок совсем не ласково кусал влажную кожу. Анти яростно растирала пупырчатую кожу тряпицей, пропитанной мыльной водой, — да, в кошелёчке Валко оказалось самое настоящее душистое мыло. Истинное сокровище! Лишь это слегка согревало — и то душу, а не тело.       Анти взглянула на Валко — точнее, его спину. Тот зашёл в воду по ягодицы и бесстрашно присел, погрузив под воду голову. Вынырнул — серебряно-белый, без единого шрама на гладком торсе, худом, но с рельефом мышц. Он принялся мылиться, и в пене стал похож на восставшего морского бога с телом из бурунов.       «Даже на меня не смотрит!» — оскорблённо подумала Анти.       Она не выдержала, и её рука скользнула в промежность.       Тепло растеклось по телу, истома овладела всем её существом, и воображение пустилось в дикий развратный пляс. В нём серебряноволосый чужак, ведомый её фантазией как кукла похотливого кукловода, мял и гладил её крохотную грудь своей огромной ладонью. Анти пыталась добавить в эту бесстыжую сказку ощущения от ласк обрубленной рукой, но не могла домыслить их в точности. Любопытство терзало авантюрную душу Анти, а всё более смелые способы взаимодействия с её телом лезли в голову, пуская по нему дрожь.       — Кончила? — не поворачиваясь бросил Валко.       — Что?! — вскрикнула Анти и выдернула руку. — Откуда ты...       — Мыться кончила?       — Нет, — проворчала она. И пробурчала под нос: — И мыться тоже.       Она взяла другую тряпицу, без мыла, и смыла с себя пену. Стёрла мыло с волос, распушила их, став похожей на взъерошенного жёлтого птенца.       — Теперь всё. Поворачивайся!       — Оделась?       Анти заскрипела зубами. Набросила рубище, сердито затянула пояс.       — Угу!       Только тогда Валко повернулся и пошёл по дну к берегу, рассекая ледяную воду. Легко вспрыгнул на берег, держа руку между бёдер.       — Ты меня дважды голой видел, чего целомудрствуешь? — невесело усмехнулась Анти. — Я тебя тоже видела, если что.       — То случайно. А нарочито не будем.       Он быстро завернулся в рубище, повозившись лишь с левым рукавом. Одеваться он стал гораздо ловчее. Того гляди совсем приспособится.       Вдруг Валко заговорил:       — Я хотел рассказать, когда из деревни вышли. Кто я, за чем иду.       — За чем — и так знаю. Вернее, за кем. Ты идёшь за ней.       Валко вздрогнул и серьёзно взглянул на Анти.       — Откуда про неё знаешь?       — Женская чуйка сработала, — фыркнула Анти. — Ну, поцелуй же. Ты не хотел, чтоб я его «крала». Да и не смотришь на меня как на женщину. У тебя кто-то есть. И я уверена, что именно женщина.       Валко посмотрел на неё удивленно, а затем, когда дошло, цыкнул и усмехнулся.       — Она меня ждёт. И я спешу, потому что... — Валко покрутил обрубком левой руки, отстранённо разглядывая то, что от неё осталось. — ...С рукой я утерял путеводную нить.       Анти вопросительно приподняла бровь.       — Прям так, — кивнул Валко для убедительности. — Мы носили браслеты — он вёл меня к ней и передавал её чувства.       — То есть, когда кто-то из вас... — Анти сделала многозначительный жест. — ...То другой тоже хочет?       Валко закатил глаза, неохотно кивнул и повёл плечом, что явно считывалось как «да».       — Потряс! — воскликнула Анти. — Звучит как то ещё колдунство. А где прикупить таких браслетиков, в аптеке?       Валко усмехнулся и мотнул головой:       — Мы сплели их сами из наших волос.       — Оу... — Анти покрутила на пальце прядку. — А потом кровью окропили или типа того? Ну, чем вы их заговорили?       — Ничем. — Валко пожал плечами. — Оно само.       — У вас волосы волшебные, что ль?       — Вроде того.       Анти подёргала собственные:       — Мож’, и у меня тоже?..       — Хах, нет. — Валко сказал это так уверенно, почти нагло, что Анти кольнула обида. — Один из пары должен быть... мной.       Анти натянуто рассмеялась:       — Ну, ты уже занят! Не подскажешь, где второго такого откопать? Ладно, это был праздный интерес, не бери в голову. Мож’, такие, как ты, не в моём вкусе. Просто поинтересовалась, ничего личного. Ну чё, потопали?       И они потопали, перед этим положив в мешок Анти и натерев одежду остатком кусочка мыла, на который Валко расщедрился. Аромат напоминал Анти о двух типах мест: публичных домах и ванных комнатах знатных господ и дам. Именно там её нос чуял нечто подобное этому мыльцу, происхождения которого Валко не раскрывал. Откуда оно у него, однорукого оборванца, выкопавшегося из могилы?..       Культя Валко была почти на уровне глаз Анти. Она долго косилась на неё, затем спросила:       — То есть, ты потерял руку, и, таким образом, утратил связь со своей пассией?       — Кем?       — Избранницей. Суженой. Как её там?..       — Да.       — Руку сожрали?       — Чего?       — Ну, если б её отрезали и она просто упала на землю, можно было бы снять браслет.       — Думаешь, я не пытался? — мрачно усмехнулся Валко. — Я искал руку. Она исчезла.       — Ну-у... Либо её таки съели, либо кто-то забрал браслет. Кто-нибудь о нём знал?       Валко крепко задумался, но Анти перебила вязкий поток его мыслей новым вопросом:       — А как ты вообще руки-то лишился?       Валко пожал плечами.       — И этого не помнишь?!       — Да. Знаю лишь, что был в силе.       — А, том состоянии, в котором ты с «бочкой» дрался?       Валко кивнул.       — И... так каждый раз?       Вместо ответа и даже кивка он полез в тайники своего рубища и извлёк бутыль вина для причастий, которую Анти прихватила из церкви. Откупорил с хлопком под жадным взглядом Анти, и до неё донёсся лишь терпкий тяжёлый аромат кроваво-красного напитка. Валко сделал глоток и лишь тогда протянул бутыль Анти.       — Всё не пей, — сказал он, когда та жадно присосалась к горлышку. — Это чтоб я не вошёл в силу.       Анти утёрла рукавом алые «усы».       — Э, зачем?! Вдруг на нас нападут? Я с пьяным телом не справлюсь!       — Мне нельзя входить в силу так часто, — мрачно признался Валко. — Я... теряю людскую сущность.       Анти пригляделась к нему: он, конечно, и так мало похож на обычного человека — откопанный из-под земли, бледный, седой и сероглазый, — но всё ещё не выходил за рамки того, что лично Анти, по своему немалому опыту, назвала бы «людской сущностью». Вот благообразный священник из монастыря к западу отсюда, питающий слишком сильную симпатию к послушникам, или жившая в её родной деревне мать, сворачивающая шеи своим новорождённым детям, действительно остались лишь хрупкими человеческими оболочками, внутри которых в душевной гнили копошились черви, исторгнутые чревом Преисподней. Может ли Бертад быть или стать таким?       Да конечно же, может.

7

      Именно благодаря истрёпанным рубищам и церковной утвари в походном мешке Валко и Анти беспрепятственно вошли в город: их сочли странствующими паломниками, несущими в дар местным церквушкам трезубия и иконы. Анти очень убедительно поведала, как икона, к которой уж начал подозрительно приглядываться стражник, описывала круги над лесами да болотами — вражеское войско всё в топи попровалилось, а им, бедным странствующим монахам, удалось лишь с божьей помощью спасти церковные ценности из лап злостных расхитителей. Валко так же убедительно молча кивал.       Едва они проникли в глубь города, как осы-убийцы в пчелиный улей, Анти потянула Валко в лавку под вывеской с иголкой и ниткой. С него сняли мерки, и Анти осталась трепаться с женой портного о хитроумных женских фасонах, делающих грудь выразительнее. С тяжёлым вздохом Валко пошёл бродить вдоль торговых рядов в ожидании, когда свежую одежду подошьют под его габариты.       Он разглядывал поделки плотника, осознавая бесполезность своей единственной оставшейся руки с огрубевшими пальцами. Подмечал искусность простых ожерелий, вокруг которых пищали девушки и огорчались, не находя в кошельках достаточно монет, чтоб украсить шею или запястье. Валко смотрел на украшения и представлял их только на Амили — не все, лишь нежно-голубые, с круглыми бусинами, напоминающими форму её пышных локонов, мягко лежащих на плечах словно тёмные облака.       Но не было на свете украшения ценнее для Амили, чем простой браслет из серебристых волос...       С изящного металла Валко невольно перевёл взгляд на металл смертоносный — оружейная лавка встречала его гордо воздетыми кверху мечами, пиками и кинжалами.       Свой меч, которым его снабдил ещё граф Молдрес, Валко ни разу не вынимал из ножен. Нынешняя судьба клинка ему неизвестна, и он даже рад, что жизнь развела их, — его ладонь больше никогда не познает никакого оружия. Равно как Валко больше никогда не станет сражаться. Ни за кого. И ни за какую ценность.       Тут кто-то свистнул прямо у него над ухом. Валко развернулся — и успел увидеть, как ему в лицо летит остриё меча.

***

      Валко сорвал с держателей ближайший меч и в последний миг остановил чужой клинок у самого своего лица.       — Потрясающе, — улыбнулся владелец клинка — высокий, чуть ниже Валко, мужчина крепкого телосложения, с характерным для кузнеца, загорелым от печного жара лицом. — Двуручник одной рукой, да с такой скоростью.       Валко раздражённо оттолкнул его меч тем, который схватил, и опустил оружие, почти брезгливо держа в вытянутой руке.       — Я не ошибся, что счёл вас воином, пущай вы монах, — продолжил кузнец, вешая свой меч на стену. — Это оружие выбрало именно вас.       Он кивнул на двуручник, который Валко всё ещё держал в единственной руке. Валко фыркнул.       — Тем не менее, вы с ним аж расстаться не можете.       Валко подбросил меч, перехватив не по-боевому, так, чтоб передать кузнецу. Тот не спешил забирать товар.       — Монах я, к чему мне, — не очень убедительно пробурчал Валко. — Не сражаюсь я.       — Сражаетесь. Меня не обманешь, — одобрительно сказал кузнец, и Валко скривился. — И я не про солдатскую долю. Вы каждый день сражаетесь за свою жизнь.       — Нет. Молюсь — и как-нибудь, с божьей помощью.       — На бога надейся — а клинок держи острым.       — Я не собираюсь отнимать жизнь.       — Сражаться — не всегда отбирать чужую. Это ещё и защищать свою.       Лишь та, кому довелось познакомиться с Валко-Бертадом перед невидимым лицом смертельной стальной угрозы, поняла бы по устремлённому в глубь его разума взгляду, о ком — или чём — он подумал.       Он вновь перехватил меч, но уже так, что было ясно — он его не отдаст, — и сказал жёстко:       — Кровь никогда не обагрит этот клинок.       — Ваше право, — усмехнулся в ответ кузнец.

***

      Валко вбежал в лавку портного, где Анти с его женой вовсю хихикали, примеряя платья. Решимость Валко насторожила Анти: она уже выучила своего партнёра достаточно, чтоб считывать серьёзность его реакций.       — Я возьму, — не спросил, а сказал он, вынимая из мешка Анти на глаз несколько церковных украшений. Поймав любопытные взгляды портного и его жены, Валко с неожиданным для себя изяществом выкрутился: — Пойду в церковь, помолюсь и передам дары.       Анти прикинула, сколько за них можно выручить, и обомлела.       — И за меня помолись поусерднее... — пробормотала она, но Валко уже бежал восвояси.

8

      Мешок Анти заметно поскуднел, когда они наконец вышли из швейной мастерской. Рубища они превратили в накидки поверх льняных рубах, заправленных в новенькие штаны. Заветный кошель по просьбе Валко снова пришили к штанам изнутри.       — Ладно, это того стоило. — Анти одобрительно взглянула на меч у Валко на поясе, который тот продемонстрировал, приподняв накидку. — Теперь верю, что нам есть чем снести бочкоголовому его бочку. Ну что, пойдём обмоем обновочки?       — Ради этого всё ведь и затевалось? — устало спросил Валко, но на его губах появилось что-то, что отдалённо напомнило улыбку.       — Конечно! Приодеться как следует и попасть в цивилизованное общество! — Анти поправила на плече мешок. — Ну, с богом!       Анти влекло в таверну словно тайным чутьём: она быстро сориентировалась, где им с седоволосым другом отметить удачный вечер. Но, когда она уже готова была толкнуть дверь, Валко сгрёб её за плечо.       — Э?!       — Тс-с, — шикнул Валко.       Внутри кто-то бурно вещал очередную байку-однодневку, но почему-то Валко весь обратился в слух. Анти недовольно приподняла бровь, хотя своевольничать не стала.       — Он... — вдруг прошептал Валко. — ...Говорит обо мне.

***

      Валко ворвался внутрь вперёд Анти, как раз когда слушатели почти взяли Тэуша в кольцо.       — Он не лжёт.       Его глухой голос заставил всех замолчать, а Тэуша — захлебнуться то ли слюной, то ли словами.       — Н... н... н... т... т... т... — залепетал он, бледнея до синевы.       Анти прорвалась следом, стукнула кого-то мешком и прошествовала в глубь таверны, показывая, что она тут надолго. Она сбросила мешок с плеч, смачно хрустнула позвоночником, выгнувшись назад.       — Зачем обрывать на интересном месте? Люди любят подробности. И я тоже!       Тэуш, этот мелкий приземистый мужичонка, буквально вспорхнул на стол, пробрался по чужим плечам и головам и прокатился мимо Валко к выходу. Задыхаясь, он бежал прочь, стараясь затеряться в городе.       Валко, не говоря ни слова, ринулся за ним.       Она заметила взгляды, устремлённые только на дверь, в которую сбежали эти двое. А трактирщик даже не подсуетился принять у Анти заказ.       — Где мой ужин? — раздражённо спросила Анти.       — Это же «серый зверь», — шептались люди, не обращая на неё внимания. — Он самый! То-то брехун Тэуш как будто призрака увидел...       Анти едва удержалась, чтоб не врезать кулаком в ладонь. Так она и знала! Чуяла, что с её спутником что-то не так! Точнее, не так абсолютно всё. И сила, и серые, а не седые, волосы, и все прочие странности, которые кидались в глаза, но Анти слишком привыкла к безумству этого мира.       Все взгляды обратились к ней, как к той, кто зашёл с ним вместе.       — Что? — непринуждённо спросила Анти, но рука её приготовилась схватить кинжал.       — Ты с ним, да? Ты шляешься с «серым зверем»?       Напряжение повисло в воздухе, концентрируясь вокруг Анти.       — Я? — наконец фыркнула она. — Да знать я его не знаю!

***

      Тэуш на бегу сплюнул и обернулся: «серый зверь» был уже совсем близко.       Ноги Тэуша предательски подкосились, он упал и проехался пузом по мостовой. Закрёб ногами по камню, пытаясь встать раньше, чем его нагонит серая смерть.       Его сгребли за шиворот и развернули к бледному лицу с провалами ледяных глаз.       — Пощади! — заплакал Тэуш, позорно пуская сопли. — Умоляю! Я всего лишь жалкий выдумщик...       — Расскажи мне, — потребовал глухой голос напористо, но без угрозы.       — А? — всхлипнул Тэуш и захлопал глазами.       — Расскажи мне... про меня.       — В... в смысле? — Тэуш даже икнул.       «Серый зверь» затащил его в подворотню, подальше от случайных прохожих.       — Я хочу знать, что тогда было, — прошептал он, дыша Тэушу прямо в лицо.       Сероволосый монстр на удивление приятно пах — чаще всего так пахли женщины и аристократы, следящие за собой. Из-за этого он казался Тэушу ещё менее реальным, словно какой-то астральный дух или сказочный персонаж. Пока они были в одном отряде, Тэуш никогда не подходил близко — его и не подпускали, ведь всем, чем он был занят, это «подай-принеси» в тылу. Он воспринимал «серого зверя» загадочным оружием, но в глубине своей мелочной душонки завидовал тем трём ребятам, которые так близко и непринуждённо подобрались к нему. И которые вместе с лекарем слиняли с повозкой разбойников.       — Если я соврал, то... прости меня! — Тэуш хватал потными руками его за запястье: кожа «серого зверя» была сухой и холодной. — Я просто хотел всех впечатлить... Мне за это еду дают и порой даж’ не просят вон... Я тупой, жалкий, ничтожный червь!..       «Серый зверь» спокойно выслушивал исповедь, едва ли тронутый плачем смертного.       — Я хочу знать, что было на самом деле в тот день. Как я потерял руку.       — Так ты... не помнишь? — растерялся Тэуш.       «Серый зверь» отрицательно мотнул головой. На миг замогильный голос и ледяные глаза перестали пугать Тэуша. Он почти-почти увидел в нём человека, которого не разглядел в отряде.       Тэуш согласился сказать, если «серый зверь» хотя бы перестанет его душить. Тот сразу выпустил Тэуша, но всё ещё закрывал собой путь к отступлению.       — Меня, как выяснилось, вообще даже не за тобой послали, — начал он свой рассказ. — Это я так подумал, потому что этот... у-у-у... — Его аж пробила дрожь. — ...Герцог Кордас послал меня во главе своего отряда за неким «ним». Ну я и подумал, что он про «серого зверя» — ты же всем нужен. Я до сих пор не знаю, кого именно он искал.       Дальше Тэуш сбивчиво и совсем не так красочно, как в тавернах, описал, как «серый зверь» раскидал отряд герцога, оставив от них лишь пустые доспехи.       — И вообще, ты... — Он снова всхлипнул, внезапно расчувствовавшись. — ...По-видимому, пытался меня спасти.       «Серый зверь» уставился на Тэуша сверху вниз, и его брови совсем на мгновение дёрнулись, меняя бесчувственную гримасу на что-то, подобное человечьему выражению.       — Что было потом? Что моя рука?       Тэуша аж передёрнуло:       — Ты отрубил её! Сам!       «Серый зверь» поморщился как от боли, прикоснулся к своей культе.       — Как? И зачем? Ты... правда отравил меня?       Тэуш отступил, врезался спиной в стену.       — Н... нет! Клянусь, нет! Насекомое... Сколопендра...       Вдруг «серый зверь» напрягся и весь вытянулся в сторону улицы. Скоро и Тэуш расслышал шаги и лязг доспехов городской стражи.       Он вцепился в руку «серого зверя» и спрятался за его спину.       — Это за мной! В этом городе врунов вешают за язык! Спаси, умоляю!       Стража заблокировала оба выхода из проулка, взяв беглецов в «коробочку». Тэуш кружился вокруг «серого зверя», не зная, с какой стороны прятаться — стража была везде.       Тот не спешил сопротивляться: недовольно цыкнул, устало и даже как-то разочарованно потянулся к мечу. Смельчак из стражи сделал выпад и выбил копьём меч из его неверной руки. Остриё оцарапало ему тыльную сторону ладони; между пальцами заструилась кровь.       «Надо бежать, пока он и меня не задел!» — Тэуш обхватил голову руками... но ничего не произошло.       Тэуш уставился на «серого зверя»: тот с мрачной усмешкой пялился на раненую руку.       — Сегодня я бесполезен, — с горькой усмешкой бросил он Тэушу.       Тот издал нечленораздельный звук, но тут же воспрял. Воспользовавшись замешательством, с поразительной для себя сноровкой Тэуш схватил его меч и выскользнул из-под руки «серого зверя». Он прибился к стражникам, прячась за их покрытыми доспехом спинами.       — Это я, я нашёл его! «Серый зверь» пойман мной! — гордо заявил Тэуш, срываясь на нервный смех.       Серые глаза обожгли его холодом, когда седоголовый монстр кинул на него усталый взгляд. В нём не было ни злости, ни разочарования — только смирение.       Стража приблизилась, чтобы его скрутить.       «Серый зверь» всё равно сдался не сразу: он вяло сопротивлялся, его немного вело, — и его жестоко избили копьями, кулаками в плотных перчатках и сапогами с тяжёлыми железными вставками, чтобы наверняка. В конце концов его удалось связать — когда «серый зверь» кулем рухнул на мостовую, исторгая из лёгких хрип. Для этого стражникам пришлось обмотать верёвку вокруг его тела — второй руки, чтобы сцепить запястья, ведь не было. На голову набросили мешок.       — Ловили брехуна, а попалась рыбка покрупнее, — довольно усмехнулся стражник, что выбил у «серого зверя» меч, и обернулся к Тэушу: — Считай, тебе повезло.       Он отобрал у Тэуша меч, и тот протестующе залепетал:       — А... но... это мне в качестве награды!       — Награды?! — рявкнул стражник. — В качестве награды мы тебя отпустим с целёхоньким языком. Так что веди себя тихо и радуйся, что легко отделался.       Тэуш смотрел вслед страже, ведущей хромого «серого зверя», и в его голове уже зрела новая история. На сей раз даже почти правдивая.

9

      В светлую, хорошо обставленную комнату, о которой и не скажешь, что камера в темнице, ввели рослого мужчину с мешком на голове, пропитанном кровью. Он был истрёпан и окровавлен, с единственной рукой — культя другой пряталась под накидкой из грубой ткани.       Его обыскали: изъяли бутыль вина для причастий да кошелёчек с крохотным куском мыла и свёртком с чем-то сушёным, что пробовать не рискнули, а вот мыло тут же присвоили. Да и бутыль вина пошла по рукам: стражники быстро опустошили её в качестве морального возмещения за риск при поимке такого опасного типа.       Наконец мешок сдёрнули с его головы, и командир стражи увидел, кого удалось сцапать.       История сделала оборот.       — Вновь вербовать меня будете? — Пленник заговорил первым. Он огляделся и мрачно усмехнулся: — На сей раз тут покрасивше.       Командир стражи сердито воззрился на подчинённых.       — Что это ещё за отброс? — рявкнул он.       Стражник, что руководил ловлей, тут же сменил самодовольное выражение лица на недоумённое. Он только что отведал изъятого вина в качестве самопоощрения за проделанную работу, и тут такое.       — Э-э... Это же сам «серый зверь»!       — Будь это он — ни за что не дал бы себя схватить. Они сильны и безжалостны, заращивают себе раны, а этот... Ну только посмотрите на него. Даже руки нет!       Пленник загадочно усмехался.       — Этот человек что-нибудь сотворил? — строго спросил командир свою стражу.       Те переглянулись, пожали плечами.       — То есть, вы задержали невиновного, избили, отобрали его имущество — и ещё ждёте поощрения?! Да я б вас самих... Отпустите его и верните ему вещи! Всё, что не выпили и не сожрали!       Пока начальник брызгал слюной, стражник, командовавший задержанием, приглядывался к руке пленника. Метнулся к нему, схватил за руку и дёрнул. Будучи связанным, от резкого движения пленник чуть не упал.       — Во! Я ранил его копьём, вот сюда! — Он тряс руку пленника, привлекая внимание. — И где рана? Где? Нет её! Он её зарастил! Он — «серый зверь»!       — Это не доказательство! Может, ты даже его не ранил? — Командир выхватил кинжал. — Проверю сам.       Он подлетел к пленнику и рванул за ворот рубахи, чтоб оголить грудь. Тот мрачно взглянул из-под чёлки; напряжённая улыбка сошла с лица.       Командир поиграл лезвием и с наслаждением полоснул пленника поперёк груди. Гладкая кожа разошлась, рана засочилась кровью. Командир собрал кровь пальцем и поднёс к глазам.       — Самая обычная кровь самого обычного человека. Ничего не...       Его подчинённый с самодовольным видом кивнул на пленника. Командир перевёл взгляд на оставленную им рану — и обомлел: кровь тут же свернулась; мясо, кожа и жилы шевелились, склеиваясь обратно. Через несколько мгновений о ране напоминала лишь полоска безволосой кожи поперёк груди.       — Ты... — пробормотал он.       — Я, — обречённо огрызнулся «серый зверь».       Командир медленно отступил к стене, протянул руку... и рванул прятавшийся в стене рычаг.       Пол уехал у «серого зверя» из-под ног, и он долго летел вниз по узкой, тёмной, вонючей шахте, пока не приземлился на ноги до хруста в коленях. Было так узко, что, даже не будучи связанным, он бы не смог пошевелиться. Он был зажат между гладкими, влажными, скользкими стенами; под ногами хлюпала вода, быстро пробираясь в обувь.       Вскинув голову, «серый зверь» увидел квадрат света, словно грешник на смертном одре — ворота в рай.       — Вот теперь «серый зверь» точно мёртв, — довольно произнёс командир стражи и задвинул тайный люк в шахту, погружая её во тьму.

10

      Каждое время года имеет особенный запах: лето пахнет грозами и травой, осень — опавшей листвой, зимой мороз скрадывает все запахи, а весна приветствует всех, переживших зиму, ароматом прелых прошлогодних листьев и талой воды. Ещё рано для поры цветения, а первоцветы не пахнут, лишь радуют глаз россыпью синих лепестков то тут, то там между проталинами у деревьев.       Снег уже полностью сошёл, устремился ручьями по витиеватым лесным маршрутам на встречу с речками и озёрами, освобождёнными от ледяных оков. Однако душистые растения ещё не набрали силу, не распустились почки на голых ветках. Но аромат... Аромат, словно в райском саду, густым невидимым туманом расползался по лесу. Он был сильнее даже тяжкого смрада гнили, что доносился с поля смерти — оттуда, где чудовище, не человек, зверски расправился с целой деревней странных, но мирных верующих. Аромат жизни будто противопоставлял себя духу гибели — и побеждал.       Очнувшиеся от зимней спячки, разбуженные цветочным сигналом: «Я зацвёл! Я сочный! Лети ко мне», — насекомые, ещё медленные и неповоротливые, потянулись на аромат прямиком к его источнику. Пробудившаяся живность стягивалась на запах цветения как паломники ко святыне. И в жужжании тонких крыл так и слышались радостные, почти летние переливы — совсем как когда мошкара звенит в воздухе в свежих вечерних сумерках и мир застывает в неге.       Нежный, вкусный запах исходил из-под металлического цилиндра, похожего на ведро, прикрытого прелыми листьями и старыми ветками, чуть присыпанного землёй. Маленькие крылатые «паломники» легко пробирались в щель, что источает манящий аромат и обещает усладить нектаром всех, кто так рано проснулся после суровой зимы.       Насекомые залетали в щель — и назад уже не вылетали. Внутри жужжание обрывалось, и из ведра раздавался смачный чавкающий звук, будто что-то тонет в липкой густой слизи.

11

      «Прошу выслать серебряное полотно в Талгалард сего же дня. Храни вас Триединый». Подпись: «Уста бога, магистр Истинно Святого Ордена, Теогард фан Граегор». Личная восковая печать.       Отпустив гонца в ночь, Теогард вернулся в тронный зал, ставший последним обиталищем Гофрита Десятого. Чисто технически, если не богословствовать, король уже и так умер на своём троне — что может быть лучшей смертью для правителя? Разве что гибель в бою во главе верного войска. Но что-то, называемое подобием жизни, заставляло загустевшую кровь ещё ползать по сухим венам, а воздух — расправлять слипшиеся лёгкие. Пусть это и не спасало от медленного гниения, отсроченного чудесной технологией, король ещё был фактически жив — полая оболочка, из которой выветрилась душа.       Теогард продолжал молиться о короле как о живом человеке, но всё его существо противилось священным словам, произносимым над полутрупом. Он давно хотел отпеть монарха и предать его тело «поедателю плоти» — так в античности прозвали каменные усыпальницы, — но для этого нужно было представить Туксонии принца.       Даже искусственной жизни было отведено своё — срок был меньше чем до весны, а за окном уже сошёл снег и зазвенела капель. На чём ещё держалась иллюзия жизни, кроме как на молитвах, что Теогард денно и нощно воздавал вопреки здравому смыслу? Изношенное сердце монарха ещё бьётся, скукоженные лёгкие ещё дышат, даже отходы выводятся через трубку из коровьей кишки прямиком в ночной горшок!       Если гонец успеет в Тавелор и назад, в Талгалард... может, сердце, лёгкие, почки и всё остальное, что пока не тронуло тление, ещё немного продержатся?..       Теогард всегда молился одной частью своего существа, размышлял о мирском — другой. Он много раз пытался научиться полностью предаваться молитве, не думая ни о чём кроме хвалы божьей, порицал себя за недостаток усердия, но так и не смог раствориться в священных текстах.       — Святой отец! — услышал он издалека, за прочной дверью, в коридоре дворца. Гулкие шаги стремительно приближались. — Святой отец!       Пыхтя от усилия, пухлый советник, навалившись всем весом, слегка приоткрыл тяжёлую дверь и вкатился в зал в ночнушке и колпаке. Теогард не ждал ничего хорошего, но раскрасневшееся лицо советника источало благодатную радость.       — Святой отец! Началось! — Он пересёк тронный зал, утопая босыми ногами в мягком ковре, схватил Теогарда за руку и потащил за собой.       Они преодолели мрачные коридоры, кое-где вовсе неосвещённые, — оба двигались на ощупь, хорошо зная маршрут. Пахнуло пылью и старыми книгами: они влетели в библиотеку и побежали меж стеллажей как по лабиринту античного монстра. Их путеводной нитью служил сладковатый тяжёлый запах, смешанный с чем-то кислым. Он исходил из библиотечной каморки, в которой на платке с монограммой дома Гофритов возлежало...       — Яйцо! Трескается! — возбуждённо заговорил советник, тиская руку магистра своими потными ладонями. — Принц вот-вот вылупится!       — Не говорите так, — тихо поправил Теогард. — «Родится».       Советник затолкал священника в комнатку, где смрад стал совсем уж невыносимым.       — Оно живое!       Советник упал на колени перед столиком, на котором возвышалось яйцо. По скорлупе побежала паутина трещин, мелкие осколки просыпались советнику на лысину.       Теогард застыл в дверях, не веря своим глазам. Господь Триединый, как ты допустил такое?.. Неужели позволил смертным стать ровней Творцу?..       — Я вижу ручки! Святой отец, глядите — у него ручки!       Нечто вытолкнуло изнутри крупный осколок, пробивая себе путь, и из дырки высунулось что-то, напоминающее корешок мифического растения — три примитивных пальца без ногтевых пластин. «Ручка» тут же втянулась обратно, и в дырку выглянул круглый голубой глаз с красной сеточкой вен, стремящихся к радужке.       — Ути, господи! — засюсюкал советник и принялся удалять скорлупу, будто чистил яйцо себе на завтрак.       — Не смей поминать здесь господа... — прохрипел Теогард, чувствуя, как уходит из-под ног слегка липкий пол.       Последним ударом корешкообразной ладони содержимое яйца разрушило сдерживающую его оболочку. Скорлупа осыпалась на платок.       Посреди осколков, в желтоватой слизи, сидел... человек? Человечек? Нечто с единственным глазом, занимающим почти всю голову, без рта и носа — зубки, полупрозрачные, «молочные», если можно так выразиться, торчали из век вместо ресниц. Одна ручка-корешок, трёхпалая, сжимала и разжимала пальцы, осваивая новое тело. Другая, бесформенная, висела бесполезным придатком. Ступни толстых ножек напоминали модные среди знати башмаки с несоразмерно длинными носами или плохо натянутые носки, свалившиеся с пятки и болтающиеся на пальцах.       — Теогард! — Советник впервые назвал магистра по имени. Он подобрался на коленях к столику, вытянулся и почти прижался щекой к новорождённому, трепетно держа руки так, чтобы не касаться, в жесте, имитирующем объятие. — Благослови нашего сына!       Теогард лишь хватал ртом воздух — точнее, то, что от него осталось, смрадное и почти ощутимое на языке.       — Дай благословение принцу Гофриту Одиннадцатому, Теогард! И нам — тем, кто произвёл его на свет! Если бы не ты, не я, не все мы — его бы не было! О, как же обрадуется кормилица!..       Теогард представил, как человечек прижимается своим глазом к женской груди и ищет сосок зубастым ртом-веком...       — Ну же, Теогард! Читай молитву!       Единственный глаз вперился в Теогарда. Под этим влажным взглядом магистр не мог выдавить из себя ни звука, словно господь вмиг отнял у него способность нести слово божье.       Он всё же разомкнул иссохшие губы и насильно заворочал языком, чтобы извлечь нужные слоги и сложить их в слова, но не вышло.       Человечек пару раз невинно моргнул небесно-голубым глазом... и плюнул этой глазастой пастью советнику в лицо густой жёлтой жижей.       Тот отшатнулся, сбил стол и рухнул на спину, пытаясь стереть с лица слизь. Советник в судороге заскрёб ногами по дорогой ткани.       — Жжётся! Мамочки, жжётся! — успел прокричать он, прежде чем его голос перетёк в бессловесный вой.       Вновь на поясе Теогарда не оказалось меча...       Он пинком отшвырнул стол и увидел человечка, пытающегося ползти к выходу. Магистр готов был поклясться Триединым, что видел, как тот улыбнулся зубастым ртом-веком.       Теогард с размаху пнул склизкое существо.       Человечек, пустив в ответ дугу жёлтой слизи, промахнулся, отлетел к стене и ударился в неё с влажным чмоком. Шмякнулся на пол, скользнул вдоль стены, пробежал по периметру комнаты и выкатился в основной зал библиотеки.       Теогард плутал по его следам, тут и там замечая влажное белёсое тельце и вновь теряя из виду. Он едва уклонялся от летящих в него плевков: они промахивались по книгам и шипели, растворяя названия на корешках.       Тут что-то тёплое и влажное коснулось его лысой головы. Теогард врезался затылком в стеллаж, чтобы раздавить человечка, но тот соскользнул в мгновении от удара. Теогарду показалось, что череп его треснул; перед внутренним взором закружился звёздный вихрь.       Придя в себя, он ясно увидел человечка: тот висел на полке, держась ручкой за корешок одной из книг. Прямо напротив его лица.       Они глядели друг на друга, оба — единственным глазом. Лучше мишени, чем оставшийся глаз Теогарда, и не придумаешь. Однако человечек зачем-то медлил: хлопал зубастыми веками, склонял головку, состоящую из одного глаза, то вправо, то влево.       — С днём рождения, ваше величество, — усмехнулся Теогард: голоса по-прежнему не было, он сказал это одними губами.       В воздухе висела пыльная тишина; лишь из каморки доносился хнычущий стон советника.       — Зачем вы сделали папочке больно, ваше’ство? — чуть вытянув губы вперёд, пришепётывая, обратился Теогард как к ребёнку. — А другого папочку напугали до полусмерти. Ай-яй-яй-яй.       При звуке его голоса человечек совсем расслабился. Он стал осторожно подбираться ближе, карабкаясь по корешкам, от книги к книге, к Теогарду.       — Во-о-от так. Ближе, не бойся.       Человечек едва приблизился на расстояние вытянутой руки. Теогарда трясло, голова раскалывалась, сердце норовило выпрыгнуть из груди, а глотка переполнялась кровью из больных лёгких. Но он улыбался и мягко приговаривал, подзывая чудовищное дитя.       — Да-а, вот так, ваше’ство, — умильно протянул Теогард.       Объёмная книга, выдающаяся из ряда других фолиантов, была на расстоянии вытянутой руки. Теогард видел её краем глаза и прикидывал, сможет ли её схватить.       «У меня есть полмгновения».       Тут же лёгкие его подвели: кровавый кашель скрутил магистра, и человечек, вот-вот доверившись, испугался.       Он перелетел на другую полку, издал свистяще-шипящий звук и плюнул.       Магистр выдернул книгу и выставил перед лицом как щит, а когда выглянул из-за обложки, человечек уже летел в него, злобно щерясь ртом-глазом. Теогард в полёте отбил его и тяжело привалился плечом к стеллажу.       На этот раз тельце шмякнулось громче и сползло по книжным корешкам, оставляя дорожку слизи и чего-то жёлтого — то ли крови, то ли ошмётков органов, то ли остатков внутренностей яйца.       Теогард, всё ещё держа наготове книгу, медленно подошёл, опираясь на стеллаж плечом. Скукоженный человечек лежал в позе эмбриона и теперь ещё больше напоминал квашеный корешок. Он не шевелился.       Прежде чем Теогард успел подумать, что делать с... трупом? останками? отходами?.. — человечек дёрнулся и повернул к нему свой голубой глаз. Зубастое веко скорбно сморщилось, будто человечек вот-вот заплачет.       — Упокой тебя Триединый, — наконец смог вымолвить Теогард и в последний раз опустил на него фолиант.       Из-под книги брызнула жёлтая слизь.       Теогард разглядел обложку: на ней, слегка заляпанные, сверкали золотым оттиском причудливые восточные буквы-картинки, а под ними — родные ромарские, что гласили: «Туксонско-тайхинский толковник».