Не прошло и десятка

Умирать больно, но существовать дальше ещё больнее. Марк помнит железный вкус трупного яда на губах даже спустя годы. Он вечности никогда не просил, пока не столкнулся со смертью лицом к лицу. Страх — главный враг человечества. Кондратюк быть отшельником не привык, но людям вредить страшно, а убивать себя повторно того хуже. Пресная лисья кровь стекает по рукам, подбородку, шее. Чем больше он ест животных, тем больше дичает сам. От однообразного рациона хочется блевать, благо данная функция организму практически недоступна. Существовать на пресной крови неприятно. Тело требует большего, оно хочет не только хлеба, но и зрелищ. Обратиться не к кому. Одиночество — ещё одна смерть. Ночью Питер открыт для таких же, как Марк. Сотни тусовщиков закидываются наркотиками, пьют без меры. В принципе разницы нет, ломают люди себя так же, как и нелюди. Кондратюк стучится в знакомую дверь под номером девяносто девять. Прошло четыре года, вряд ли его ждёт ещё хоть кто-то. Дверь всё-таки открывают. Евгений всё такой же прекрасный в своей аристократичной бледности и остроте черт. Неестественные зелёные глаза с чёрной обводкой вокруг зрачка слегка расширяются, а бордовые губы растягиваются в легкой ухмылке. — Говорил же, что вернёшься. — Не прошло и десятка, — отшучивается Марк как-то неловко. Женя внутрь впускает молча, поправляя свой чёрный халат. Богатство вампиров преувеличивают слишком. Кругом хоть и есть мебель антикварная, но далеко не роскошная. Советская классика чередуется с икейским минимализмом. Со вкусом у Семененко явные проблемы. Кондратюк на кровать двуспальную присаживается, он свои припадки на этом самом месте как сейчас помнит. — Выглядишь жутко, — констатирует факт Евгений, — всё-таки грызунов в пищу употребляешь? — Перешёл на хищников, — Марк из себя почти оскал давит, — своих ем. Женя элегантным движением в бокал алую жидкость наливает и гостю протягивает. — Донорская, — объясняет он. — Я человеческую не пью. У Кондратюка сейчас жажда дикая, убивать хочется за каждую каплю. Так нельзя. — Зря геройствуешь, — у Евгения в голосе нотки игривые, — ты же хочешь. Он глоток крови делает дразняще. Тонкая алая струйка добирается с губ до выемки между ключицами в мгновение. Семененко над гостем драматичной фигурой склонятся, кладёт тонкие пальцы на бледную щеку, а потом выпивается бесцеремонным поцелуем. Марк остановиться не может, пелена застилает глаза. У холодных губ Жени горячий вкус жизни остается маленькими красными капельками. Кондратюк от поцелуя отрывается и выхватывает бокал, глотая жидкость чуть ли не залпом. — Не переусердствуй, — Семененко остатки забирает, — я на такого голодающего не смогу наворовать. Вопросы в больнице будут. — Так обрати себе ещё любовничка, — звучит едко, — создай полный дефицит. Марк голоден. Марк зол. Он как наркоман за новой дозой идти готов по головам. В теле впервые столько силы. — Ты сам захотел, — Женя отвечает резко и холодно, — Надо было тебе позволить умереть? — Надо было. Евгений присаживается рядом и рукой приобнимает. Впервые за много лет в теле Марка отзывается хоть что-то помимо жажды. — Никто на самом деле не выбирает этого, — Семененко почти шепчет, — но твой разум не умирал. Другие потребности не мешают оставаться личностью. Женя в своём духе оперирует фактами, наверняка он подобное говорил не раз. Кондратюку вообще-то этого трезвого рассудка Жени не хватало. — Почему ты не пошёл за мной? — спрашивает сдавленно. — Хотел дать тебе право выбора, которого у меня не было. Право по сути бесполезное, потому что Марк упорно себя закапывает. Он пальцем проводит по ключице Семененко, растирая кровавый след. Когда-то Кондратюк эти линии выводил на бумаге, поражаясь возможности натурщика сохранять одно положение настолько идеально. Глупенький. — Ты знал, что вампиризм это очень по гейски? — вдруг выдаёт Марк. Женя смеётся звонко, Кондратюк уже забыл насколько. — Оставайся на ужин, — просит Евгений с очаровательной улыбкой, — лет так на пятьдесят. Марк вечности никогда не желал, но прожить ещё пару десятков вот так кажется не худшим решением.