В чулках и на зеркале

«Oh, fuck! Fuck! Fuck my hole!» Наигранные эмоции порноактрисы на экране ноутбука безумно раздражали, и Армин, весь ссутулившийся из-за неудобной позы и толком не понимающий, что, куда, зачем и почему вообще они с Эреном смотрят это, устало потер переносицу. Хрустнул шеей, недовольно поджал губы, вздохнул — чуть было не поперхнулся воздухом, когда стоны девушки из «просто неправдоподобных» превратились в «совершенно нелепые» — ну надо же так плохо контролировать высоту своего голоса! — и вдруг резко спросил, заглушив ее просьбу о том, куда она хочет «еще грубее»: — Эрен… Вот объясни мне, зачем мы это смотрим? Однако Эрен, увлеченный происходящим на экране настолько сильно, что еще пара секунд — и пустил бы слюну на футболку, не только не смог смог собраться с мыслями, но и, кажется, даже не понял суть его вопроса. — А? Ты имеешь в виду, зачем люди смотрят порно? — рассеянно уточнил он, даже не повернувшись. «Yes, harder, please, sir, please, please!» — Нет. Я спрашиваю, зачем мы вместе смотрим порно? Мы же это уже обсуждали: нам не хватает спонтанности, но из-за того, что ты решил мне показать, сразу становится понятно, к чему ты клонишь и о чем думаешь. Так пропадает весь настрой, понимаешь? Ну… по крайней мере он больше не стеснялся прямо говорить о своем недовольстве. Не мямлил, не краснел, а говорил уверенно и последовательно, пожалуй, даже немного устало. Они встречаются уже чуть больше года и чего только не перепробовали за это время. «Let me cum, let me cum, please, sir, let me cum…» — да помолчи же ты! — За трафик сам тогда будешь платить. Услышав заметное раздражение в его голосе, Эрен настороженно замер — совсем как ребенок, не успевший к приходу взрослых достать пальцы из банки с вареньем. Тут же прикусил щеку с мешающей внутри ранкой — спорить он, конечно, любил, но в квартире Арлертов шел на уступки быстро и добровольно — «неужели Армину неприятно?» Да, неприятно. Армин всегда предоставлял Эрену безграничную свободу действий, что у себя в квартире, что на прогулке, что в кафе на забитой туристами набережной. Попеременно предлагать друг другу попробовать что-то новое стало для них некой традицией: то, что могли бы посоветовать друзья, или то, что спонтанно пришло в голову. — Ладно-ладно, — Эрен примирительно выставил руки перед клавиатурой, как бы показывая, что вот они — сейчас все выключат и больше не включат без его разрешения. — Я просто думал, что тебя это тоже… возбуждает. — Нет, ты ошибся. Пауза. Экран компьютера погас именно в тот момент, когда девушка выгнулась под совсем пугающим углом, слегка потная, тяжело дышащая, подрагивающая от наполнившей ее спермы, которая… которая наверняка бы потекла по ее ляжкам, если бы Эрен нашел что возразить. Следующие несколько минут они так и сидели в тишине, каждый занимался своим делом: Эрен развалился на кровати и тупо залипал в телефоне, словно ничего не произошло; Армин же продолжал сидеть как сидел — немного напряженно, слепо уставившись в погасший монитор. Попытку чем-нибудь отвлечься он отмел сразу же, потому что из-за исходящей от батарей жары его внимание заострялось лишь на раздражающих мелочах. Неаккуратно заправленная кровать. Крошки под столом. Чашка с недопитым чаем, вовремя не отнесенная в раковину — о, особенно она! И небо. Небо, которое уже плоско кренилось где-то на периферии за окном, но пока не опускалось сумерками под конец дня. Конечно, обычно их досуг проходил иначе: к тому времени, как они добираются до спальни, запирают дверь и уже собираются заняться тем, что чаще всего начиналось с многозначительного «Ну че?..», сказанного Эреном с хитринкой в зеленых глазах, сил на долгие обиды и перетирания прошлого не остается вовсе — желание доверять друг другу, что бы ни случилось, слишком велико, даже у Эрена. Как оказалось, особенно у Эрена. Сейчас, однако, обычного не было ничего: в кои-то веки они не стали экспериментировать с местом — локацией, как любил говорить Армин, — в кои-то веки оказались в квартире его родителей, уехавших в командировку на несколько дней. Ну, кроме совместного просмотра порно — вот о том, как вообще можно было предложить такое, Армин даже представлять не хотел, не то что долго думать все это время, пока они не разговаривают друг с другом, вот еще. — Ладно, прости меня, — Эрен резко отложил телефон в сторону, не в силах больше терпеть давящую на уши тишину — да, он действительно виноват, черт возьми, и в этой самой тишине — тоже. — Ну а что насчет, — а вот на этой фразе Армин уже действительно напрягся, — чулок?.. — Что?! А ведь так хорошо начиналось… «Прости меня» — и Армин правда был готов его простить, лишь бы не молчать как чужие друг другу люди. — Ну… просто я давно об этом задумывался. Чулки в принципе выглядят довольно красиво на изящных ногах, а у тебя они самые изящные и прекрасные, будь уверен. Ладно, хорошо, слова насчет экспериментов он вынужден взять обратно.

* * *

Пока он переодевался в ванной, Эрен нервно стучал пальцами по коленям, выжидающе пялился в свое отражение и готов был оторвать себе голову, в которую вдруг залезли давно забытые мелочи: горящие голубые глаза, край улыбки, то, как Армин поджимал верхнюю губу, когда нервничал, и, неожиданно, подаренный Микасой щенок, — оба спокойные и очаровательно посапывающие: подаренное вытесняло общее, пока Армин, наконец, не вырос, вырос, вырос. Если бы только он выглядел по-другому… Перестал быть таким, таким... невозможным — иначе как объяснить, почему физиология Эрена сходила с ума? Да, они выросли оба, но что в пятнадцать лет, что спустя четыре года, Эрен, забыв о себе, мог думать лишь об Армине, распластавшемся на кровати его родителей; об Армине, обнаженном и сочащемся, об Армине с перекошенным от возбуждения лицом, мерцающими в темноте глазами, липким от слюны подбородком — приятный бонус… И даже сейчас, когда сердце Эрена пропустило удар, а шорты задубели от подсохшей спермы, он все равно думал об Армине и его трогательно поджатых пальцах на ногах; где-то на периферии вспыхнул экран айфона — кто-то оставил сообщение, может быть, что-то важное — но без разницы: Эрен по-прежнему продолжал думать только об Армине, о его скользкой упругости и белых зубах, закусывающих нижнюю губу, и еще смехе, когда он откидывал голову назад, обнажая подрагивающее горло в вырезе белой рубашки… Армин вернулся из ванной как раз вовремя, бесшумно, как и всегда. Он едва различим в полумраке комнаты, но контур только что вымытых волос и ног, обтянутых кружевом в цвет одеяла все равно был заметен. Одна прядь упала ему на лоб, и Эрену очень захотелось сдуть ее — но нет, он не станет: с первой же их встречи любопытство переросло в одержимость Армином, одержимость — в восхищение, восхищение — в привязанность, стойкую и крепкую. И сейчас, уже в настоящем, голубая и непослушная, точно речная артерия на белой карте, отчаянно билась венка на его виске — Эрен ее не видел, но точно знал — она там есть — почти слышал. Мысли рассыпались на междометия, собрались в слова только на десятой секунде и хаотично заскакали от «Нельзя быть таким сексуальным» до «Черт, почему эта одежда идет ему больше, чем девушкам?» Правда, увидев, как нервно Армин натягивал края, впившиеся ему в икры, Эрен решил, что, вообще-то, обе эти мысли невероятно точны и ничуть не противоречат друг другу, скорее наоборот. — Они… Микасы?.. — осторожно переспросил Армин и сделал шаг словно не по паркету, а по минному полю: одно неверное движение — и он упадет в глазах Эрена, в своих в том числе. — Что? Конечно, нет! — поспешил успокоить его Эрен. — Она такое не носит. «А даже если бы и носила, я бы тебе их в любом случае не дал, чтобы не было ненужных ассоциаций», — конечно, это он вслух не озвучил. — И… тебе правда нравится? Впервые Армин засомневался в Эрене: а что, если он просто издевался, что если… если смотрел вовсе не на его ноги, а правее, на свечку, фетиль которой наполовину погрузился в лужицу расплавленного воска? Да черти его знают. А кроме чертей, пожалуй, и никто. — Очень. Ты такой красивый… Армин, ты потрясающий… — заплетающимся языком пробормотал Эрен, нарушив затянувшуюся паузу. У них всегда так: во все те неловкие моменты, когда он не знал, как лучше ответить, именно Армин приходил ему на помощь, умея подобрать и правильное слово, и успокаивающую интонацию, и нужный жест. Секунда на выдох: — Давай подойдем к зеркалу? О, а вот это уже точно было неожиданно! Эрен такой, как он есть и всегда был: слегка взбалмошный, непредсказуемый, с идеями, меняющимися чаще, чем картинки в калейдоскопе, копошащимися плотнее, чем змеи в рельефном тальвеге. Провести с ним вечер — все равно что внезапно оказаться посреди шторма на дряблой лодке; он — десятибалльные пробки в летний сезон, которые поначалу ненавидишь, но со временем принимаешь. И пусть. Задумавшись, а не этого ли он сам хотел, Армин сдался. Конечно, этого — неуверенность отпала в тот момент, когда Эрен, все же получив одобрительный кивок, подвел его к зеркалу почти вплотную, но не стал препятствовать отступить на пару шагов назад, когда близость со стеклом стала слишком неудобной. И все же… Эрена было слишком много. В какой бы угол Армин ни смотрел, везде был он. Лицо и шея у него загорелые, но, если оттянуть воротник, покажется белоснежное плечо с уязвимой ямочкой и выступающие под шершавой кожей ключицы, еще слегка прохладные после вечернего душа. Где-то сзади послышался шорох одежды. Армин тут же расслабился, позволив себе обмякнуть, и весом всего тела облокотился о его грудь. Руки по швам. Это зеркало ему свидетель, он не притворялся. — У тебя все руки в мурашках, — нервно хихикнул Эрен, проводя пальцем вдоль его предплечья, и Армин не засомневался ни на секунду: он кончит раньше, чем окажется на кровати. В эту же секунду его снова коснулось что-то прохладное и слегка потное, но уже не руки, а лица. Обводя пальцем скулы, Эрен старался быть особенно нежным, правда старался, обвел верхнюю губу Армина с шершавой корочкой у уголков; почти поверил, что все это — нереально, послано кем-то свыше, что Армин сейчас пристально смотрел в их отражение взглядом человека, который может предугадать каждое его следующее движение. У него даже голос звучал по-родному: всего одна просьба: «Эрен… пожалуйста», вырвавшаяся из горла вибрацией, — и Эрен в самом деле был готов поверить во что угодно, лишь бы не потерять возможность мягко придерживать его голову, кончиками пальцев свободной руки сглаживать воображаемые трещинки. — Эй… все в порядке? — все же решил уточнить Эрен; Армин в курсе: если он ответит «нет», Эрен моментально все прекратит, всего одним шагом назад уничтожив их близость, которой ему так сильно не хватало и, видимо, никогда хватать не будет. Поэтому он не сдержался: — Д-да, можешь продолжать, — от ощущений подушечек пальцев на собственном горле голос дрогнул. Это ведь не пальцы Эрена погладили его кадык — это сам Эрен погладил ему кадык, а свободной рукой вцепился в плечо, словно испугавшись, что Армин не устоит на ногах от этой безобидной шалости. Только он знал: Армин не падал никогда, что бы ни случилось; только он знал, что Армин просто не может упасть, еще не родился человек, который заставил бы его потерять равновесие. Мягко лизнув под ушком, он шумно втянул носом воздух: запах Армина, запах смятой в кулаке виноградной грозди — и запах собственной слюны, сладость, кислое вино, которое они пили на семнадцатилетие Жана. — Пожалуйста, смотри в зеркало, Армин. Лечь вдвоем на холодный паркет — рано. Пока. Поэтому Эрен в нетерпении стянул с себя футболку и аккуратно толкнул Армина к кровати, сам же — устроился между его ног как перед какой-нибудь, блять, святыней. Стоя вот так на коленях спиной к зеркалу, он чуть ниже Армина, но шире его в кости, околдованный, очарованный, двигался плавно и нерешительно, боясь вовремя не остановиться. Кружева… на жилистых ногах с пробивающимся сквозь них русым пушком смотрелись абсолютно правильно. Как и золотистые волосы на его голове, больше не ласкающие разлет ключиц, а подстриженные коротко, почти по-военному, открывающие бритый затылок всякий раз, когда Армин поворачивался к нему спиной. Ни перед кем больше Эрен не вставал на колени. Ни разу в жизни. Таких, как он, надо оберегать. Радовать всячески, по-отцовски кутать в одеяло, и Армин не был против. Когда Эрен мягко прикоснулся губами к его шее, прямо под чувствительной мочкой уха, все стало еще правильнее. Ему всегда было позволено делать все что угодно, как он привык: будучи уже не сопливым малолеткой, а человеком, который неожиданно задрал ему рубашку для остроты момента, задел сосок, потирая его большим пальцем словно бы рассеянно — мягкое, деликатное прикосновение, от которого Армин впился ногтями в его волосы. — Армин, ты смотришь? Армин смотрел. Он просто не мог не послушаться, потому что ощущение близости спереди заставляло хотеть близости сзади. И сбоку. И со второго. О, а еще лучше вот здесь — со всех сторон одновременно. Не то чтобы он любил переодеваться в женскую одежду, но эти чулки — каскад кремового атласа — шедевр лучшего портного в их крохотном городке, — даже не разошлись по шву, когда Эрен попытался стянуть хотя бы один, собрав его в складки на щиколотке. Тут же прижался губами к обнаженной коленке, оставил на ней прикосновения ресниц, короткие, горячие, как автоматная очередь. Пожалуй, они оба нашли в этой близости то, что им нужно: что сидя на корточках, что в полный рост — Эрен всегда выглядел так, словно был готов защитить его от всего мира голыми руками — пожалуй, он действительно мог бы; Армин — нашел спокойствие и одновременно импровизацию, улыбаясь отражению так нахально, своим невозможным, пока не припухшим ртом. — Чертов… фетишист, — почти любовно ругнулся он на выдохе. Улыбку Эрена он не видел, но чувствовал ее кожей. Колкое кружево на второй ноге больно кусалось — и черт бы побрал его привычку терпеть, выработанную еще в самом детстве, мешающую сказать об этом вслух. Почему-то именно сегодня ему не пришло в голову побриться, однако, как уже показал опыт, ткань и без того скользила по коже, мягко, будто по стеклу. На этот раз Эрен стянул второй чулок полностью, ласково провел ладонью по своду стопы — совершенная конкорданция. У Армина ноги самого обычного парня его возраста, ничем особо не примечательные: сорок второй размер — Эрен знал, они частенько покупали друг другу обувь — изящные щиколотки с болезненно торчащей косточкой и икры накаченные, как у любого человека, занимающегося конным спортом не первый год. «Чертов фетишист» — так он его назвал? Назвал. А сейчас не говорил вообще ничего, засранец, зато с прищуром всматривался в их отражение — не в стекло, а душную мглу из все той же «Мглы» Стивена Кинга. Облизывая его ноготь, Эрен ни о чем не думал; щекоча кончиком языка участочек между большим и указательным пальцем — демонстративно показывал, что такое сумасшествие, а что такое эстетика; лихорадочно, самозабвенно, целуя везде, насколько ему позволяло положение собственной головы — громко причмокивал, обхватывал пальцами его лодыжки, как кандалами. Это не новость: звание фетишиста льстило ему. — Достаточно. Слышишь, у меня уже болит все… — Не стон, но просьба. Поняв ее смысл, Эрен послушался — конечно, просто не имел права не послушаться, потому что сделать Армину больно значило бы расплющить собственную свободу словно под прессом, каким раньше чеканили монеты. Ну а сказать, что Армин некрасив — это вообще пойти против истины. Что в отражении, что в реальности, он одинаково привлекателен и так же пропорционально сложен. Не ладно было лишь в его бедрах, подумалось Эрену, слишком правильных, слишком симметричных — кружевные трусики создавали иллюзию восковой, неживой бледности, а там, где он позволил оттянуть ткань в сторону, уже виделся розовый след от слишком сильно впившейся резинки. Перемен, наверное, и не случилось бы, если бы Армин не был живым, а его самообладание не пошло трещинами так скоро: — Да сделай же ты уже что-нибудь! — почти выкрикнул он, зло, нетерпеливо, почти не свойственно самому себе. Головка его члена, перетянутая нижним бельем — о боже! — уже мокро поблескивала в полумраке комнаты, ярко-красная от прилившей крови. Значит, Армин действительно еле терпел. Не вредничал. На самом деле, он уже так перетерпел однажды примерно несколько месяцев назад. В гардеробной, вместе с Эреном, то ли в «Mango», то ли в «H&M». В лицо бросили: «Мы вызываем полицию. Платите штраф». Конечно, Армин ненавидел вспоминать об этом, конечно, возненавидел эти магазины, имя застукавшего их консультанта, и ненавидел себя — за то, что потом так и не смог настроиться на нужный лад, когда их все же отпустили домой. Неизвестно, помнил ли об этом сам Эрен. Впрочем — неважно. Сейчас имело значение лишь то, как тщательно он облизнул губы и приник влажным полуоткрытым ртом к тонкому хлопку трусиков — к тем самым кружевам, что оттянул в сторону. Ласкал только ртом — боже, наконец-то используя язык правильно, а не для очередной просьбы, сказанной на ушко неровным шепотом, чтобы Армин слышал, — игриво погладил венку, и Армин, наконец, сдался. Полумрак комнаты лишь усиливал все ощущения — ему хватило секунды, чтобы, нащупав влажные от пота волосы Эрена, предупреждающе за них потянуть. Эрен ведь совсем рядом, вот же он, внизу, между его коленей — сначала с губами вокруг головки, потом со скользким языком на дырочке уретры, мягко проводил по ней, слизывая выступившую капельку смазки. Что он там вырисовывал? Сложнейший арт-дизайн, как на поверхности латте? С полуприкрытыми от ощущения всего сразу глазами Армин не мог разобрать его движений, не видел дразнящих ласк и потому мог только гадать, что будет следующим — болезненный щипок за бедро, клычок, задевающий чувствительную головку, или вибрация узкой, скользкой изнанки горла, принимающей его до кучерявых волос на лобке. Возбуждение Эрена возбуждало и его самого: он судорожно сглотнул, чувствуя, как отсутствие опоры за спиной упиралось ему прямо в лопатки, больно жалило чем-то расщепленно-деревянным. Когда стоящий на коленях Эрен подавался навстречу — тогда подавался и Армин, когда ласково гладил подколенные ямки — тогда и Армин гладил все, до чего мог дотянуться в такой позе, не потому что хотел, а потому, что Эрен отнюдь не словами сказал ему «пожалуйста». Он уже не тот пятнадцатилетний подросток, у которого из-за неумения контролировать рвотный рефлекс слезы выступали на глазах, а слюни заливали подбородок; теперь он мог не вынимать член изо рта раньше времени, чтобы восстановить дыхание, и не обхватывал его ладонью, неумело двигая вверх-вниз. Он даже не помнил, как кончил, — член тут же дрогнул, выплеснув тягучую сперму. Не Армину на ноги, неправильно это, все взятые вместе фантазии отчаянно советовали подмять его под себя пугающе-бережным движением, залить, пока из задницы не потечет, но — нельзя, пока слишком рано. Поэтому, вытерев рот тыльной стороной руки, он решил предложить то, от чего, казалось, кончил бы еще раз, если бы Армин над ним не выглядел так ошалело: — Вставай. У меня идея. — Что? Зачем? Еще не время, Эрен, — Армин действительно не понимал, зачем это все, чем бы оно потом ни оказалось. Он не успел даже прийти в себя после слишком быстро закончившейся ласки, не то что согласиться, сознание сделало это за него, застучав в висках набатом — да, да, да, наконец-то, черт возьми! — Сейчас увидишь. Эрен помог ему подняться — паркет под их ногами жалобно скрипнул — и снова подвел его к зеркалу, упрямый, словно демон в человеческом теле. Он выглядел таким, когда стоял у него за спиной, выглядел таким, когда большим пальцем провел по плечу, вдоль влажного хлопкового шва до самого ворота, острым полумесяцем ногтя надавил на бьющуюся жилку на горле — аккуратно, почти невесомо, чтобы, не дай бог, не осталась отметина. Он выглядел таким, когда безымянным почувствовал пульс Армина и заговорщицки прошептал ему на ухо, заставляя его замереть в беспомощном непонимании: — Давай сделаем это на зеркале? Что? Прозвучало грязно — дошло до ушей поздно. До сих пор даже не восстановив дыхание, Армин перевернул у себя в голове бесконечное количество вариантов того, что мог бы услышать от Эрена, — ни один из них не был верен. — Ты… серьезно? — только и мог прошептать он отражению, по-прежнему не веря, что не ослышался. — Абсолютно. Щеки пылали. Помладше Армин читал запрещенных авторов, много гуглил о всевозможных фетишах, но — в обоих случаях — совершенно точно не примерял их на себя самого. Он даже не знал, чьи ноги подошли к зеркалу, чьи пальцы сняли его с крючка, чтобы потом бережно положить на паркет, — не его же, правда?.. В отличие от Эрена, пока еще стоящего в носках, ему, с голыми коленями и одной голой ступней, чувствовать под собой гладкую поверхность будет совсем неловко. — Садись, Армин, — немного дрожащим голосом попросил Эрен — непозволительная близость! — Можно я сниму с тебя все, кроме оставшегося чулка? Шелест одежды был бы особенно для него приятен, но он не стал бы срывать ее одним рывком — он уважал Армина, он ценил доверие Армина, и потому не позволил бы себе сделать это так пошло, так не эстетично, во всяком случае без его разрешения, даже если бы это был последний раз, когда они проводят время вдвоем. — Можно, — Армин ограничился всего одним словом, доверчивый и безгранично любопытный. Эрена не нужно было просить дважды. Это Армин тоже знал — и через секунду получил ответ, но не словесный: один поцелуй невозможен; два — почти невозможны; три — сложны; четыре — геркулесов труд. Лицо Эрена совсем рядом, пылающее, блестящее от пота, в отражении — казалось лишь плохой маской, дешевой импортной резиной, второпях натянутой поверх лица, — какого? Наверное, все-таки реального, потому что палец, прикоснувшийся к его к губам, Армин почувствовал как будто не впервые, словно собственной кожей — как миндаль в белом меду. — Эрен… о боже… мы конченые придурки, — это единственное, что он успел прошептать на выдохе, прежде чем Эрен изменил позу, бережно опустив его на стекло. Бесшабашно нетерпеливый, почти подросток, он смотрел не на отражение Армина, а на него самого, уже полностью раздетого, чудом выставившего перед собой руки, чтобы защитить лицо. Такой славный, податливый Армин: он весь в мурашках — снова, как и тогда, когда Эрен стоял у него за спиной, — вздрогнувший от неожиданного шлепка ладонью по ягодице, на которой наверняка останется след пятерни. Наверное, он и понял-то не сразу, как щекой уперся в стекло с оставшимися разводами от салфетки и развел ноги — совершенно беспомощно — чуть ли не до хруста прогнувшись в спине. И Эрен смотрел на эту спину, старательно к ней наклонялся, чтобы потереться носом о сведенные в защитном жесте лопатки, прекрасно помня, каким он нравился Армину. Всего-то немного заботы, внимания — и Армин сам подавался назад, покручивая бедрами без всякого кокетства или жеманности, вслепую выискивая удачный угол проникновения для них обоих. — А-ах… Потные ладони Эрена лежали у него на плечах, их безумно хотелось сбросить быстрым, нетерпеливым рывком, но Армин знал: Эрена не надо торопить, он сам ускорится, одурманенный не свечным ароматизатором, но — Армином, это намного лучше, лучше любых слов, лучше всего, о чем вообще можно было подумать, потому что взаимно. Кожа там, где он касался, горела, но там, где не касался, плавилась, словно подогретый молочный пудинг. Запрещенный прием: чутко ведомые интуицией, инстинктивно зная, где нужно гладить, вводить толчками, а где достаточно лишь нажатия подушечкой большого пальца, Эрен выбрал все, кроме второго — не из вредности, вовсе нет. Просто пока не время, волоски между ягодиц Армина еще не слиплись ни от спермы, ни от смазки. Слюна — это, конечно, хорошо, но недостаточно, поэтому Эрен просто целовал, долго, нежно, между ног, прямо в сокращающуюся от возбуждения дырку — лишь бы не навредить, лишь бы не навредить, лишь бы не навредить… — Армин… ты ведь смотришь на себя, да? — это просто предположение, выстрел наугад, но, судя по сбитому дыханию Армина, он все делал правильно. Все, он добился своего, оттянул неизбежное, хоть и не получил ответ — выдыхай же, Эрен: Армин под ним едва слышно поскуливал от потока теплого дыхания, ласкающего уже почти внутри, — наслаждайся, Эрен, делай что планировал, впитывай, сглатывай, поскуливай сам и, не сдерживаясь, дрочи себе, не позволяя Армину свести ягодицы. — Д-да, — Армин ответил лишь через полминуты. Холод зеркала упирался ему в колени, пока Эрен подстриженными ногтями упирался ему между ягодиц, уже липкими и блестящими от искусственной смазки. Холодило даже ладони, дразняще, раззадоривая, — как будто переходишь по тугой струне; неверный перебор шагов, опасная пауза — и вот ему, как ему надо, как он просил, два не дрогнувших пальца, наконец, протолкнулись внутрь, пока что на первые фаланги, задев нежное и сокращающееся у самого входа. Вверх-вниз. Не торопясь. Круговыми движениями. Да, вот так. Эрен не был силен в поэзии, как, например, та же Микаса, но даже она вряд ли смогла бы подобрать нужное слово, почувствовав, как бешено сокращались возбужденные мышцы под трением, как голодно стремились сомкнуться вокруг пальцев, словно запереть в себе. Восхитительно. Думая об этом, Эрен вроде бы и забыл, что, по-хорошему, стоило бы сейчас опустить руку и на свой член, от которого шорты уже давно вздыбились болезненным напряжением. Естественно, не вспомнил, опустив пальцы к яичками Армина и коснувшись их языком, почти одурел. Пахло мылом, немного мятным маслом — «Что же ты творишь, Армин, откуда ты вообще взялся?» — и тем и другим подмывало развести ягодицы в стороны и широко облизать вдоль ложбинки, задержавшись на чувствительной коже входа, чтобы жар мокрого рта проник внутрь как можно глубже… Когда-нибудь они это повторят, еще через полгода, возможно, скорее всего, если Армин согласится на новый эксперимент и они будут не в тесной комнате, а в каком-нибудь клубе, доверху забитом зеркалами… Дыхание не то потяжелело, не то сбилось — а может быть, его впитал в себя бессовестно тершийся о язык Армин. Чтобы быть ближе, ещё ближе. Он ведь даже не издевался, так получилось само: просто… уперся лбом в лужицу его же слюны на зеркале, словно она единственное, что могло бы сейчас охладить. — Эй, — на удивление, Эрен звучал уверенно, когда отстранился, даже успел перед этим присосаться к его пояснице с влажным непристойным звуком, — прогнись немного, пожалуйста. Вот, правильно, да. Ему даже объяснять ничего не пришлось — Армин сам, несмотря на мыщцы, сведенные ледяным параличом, круто изменил тактику. Зная как, где и когда, так, чтобы кожа к коже, еще шире расставил колени, смотрел в свое отражение во все глаза, жадно, лишь бы не потерять равновесие и, совсем глупо, буквально не сесть на шпагат, если колени начнут расползаться. Когда вместо пальцев Эрена между ягодиц стала чувствоваться головка его члена, скользкая, с оттянутой кожицей — жарко. Она буквально сочилась и в отражении входила медленно-медленно — туда, что все еще почему-то сдавливало пугающей теснотой, хоть и такой же мокрой, как недавно ласкающий его язык, такой же пульсирующей, как собственный член, прижатый к стеклу. — Черт, Армин, ты слишком… Ах, блять, не сжимайся так! Слова дешевые и пошлые. Бессвязные, бесконечные, словно речь сумасшедшего, недостойные Эрена, каким Армин его всегда знал и навсегда запомнил, упрямо рвались с языка, нахватанные из бесед с Жаном, которого в очередной раз бросила девушка. Нахуй Жана. Нахуй его девушек, всех вместе взятых. Не они же сейчас дробились перед глазами, правда? Не они маячили взад-вперед, видом одной лишь очаровательной ямочки на пояснице заставляя Эрена вбиваться словно в свободную хватку кулака, а не в самого Армина. — Я пытаюсь! — Армин огрызнулся слишком запоздало, и действительно пытался, он не врал; он — абсолютное совершенство, не вызывающее, не переоцененное, персиковый аромат крема для рук, коллекционные книги, разбросанные «блять, ну не здесь же, не на клавиатуре», — отражение того, как непристойно яички шлепались о его ягодицы, его больше не смущало, но раззадоривало, к двадцатой-то минуте. К двадцать первой глухо дышащий над ним Эрен вышел из него всего на секунду и тут же надавил головкой снова, обманчиво-медленно — Армин принял ее уверенно, искренно считая, что заслужил, что достоин. Кто-то другой на его месте наверняка бы давно уже взвыл от отсутствия алеющих царапин по всей спине — изысканной росписи обещания Эрена — но Армин не «кто-то другой», ему было бы обидно кончить только от этой заботы, когда он уже не мальчишка… — Не больно? — обеспокоенно спросил его Эрен — и сам чуть не кончил от увиденного: свечные блики, отражаемые зеркалом, скакали по плечам Армина так быстро, так эстетично-неравномерно, словно по холсту художника-не-перфекциониста, что все посторонние звуки наложились один на другой. Звук их общего сбитого дыхания. Звук настенных часов. Звук скрипа стекла под коленями, несмотря на вес, который оно могло бы выдержать. А еще — мокрый звук скольжения члена и трения плоти о плоть. — Нет, — честно ответил он, хотя лучше бы и не отвечал. Лучше бы просто заткнулся, позволив Эрену мягко поцеловать кожу между лопатками. Это несложно, Эрену только в радость: пропуская через себя густую волну запаха, он даже двигаться перестал, словно скульптор, влюбленный в свое творение. Сосредоточенно слушал, как тяжело и рвано Армин дышал где-то под ним, видел в отражении, как судорожно скреб по засохшей слюне на зеркале, лишь сильнее размазывая по нему разводы. Нарисовать бы его, вылепить из глины самого лучшего сорта, сделать главным героем собственной книги, которую Эрен обязательно… обязательно когда-нибудь напишет, если б только умел. На самом деле, это просто нестерпимо — видеть, как легко поддавались расстраханные мышцы Армина, но не иметь возможности красиво рассказать об этом, хотя бы самому себе, в будущем, когда они оба будут сидеть на кухне, обсуждая что угодно, кроме происходящего сейчас. А сейчас между ягодиц Армина влажно и скользко, все такое яркое, податливое, натертое тяжелой головкой, и даже смазка, сдержанно блестящая у его промежности, уже не казалась чем-то, на что стоило бы обратить внимание. Армин тоже не обращал, ничуть не уставший ни от неудобной позы, ни того, как плавно Эрен двигался в нем, одной рукой придерживая его за бедро, а второй зарываясь в волосы на макушке липкими, задеревеневшими пальцами… Пришлось даже приподняться на секунду, чтобы ему было удобнее входить почти до основания и задевать внутри что-то совершенно… да, вот именно так, ах! А потом вены на его шее вздулись еще заметнее, челка слиплась в неряшливые плотные пряди, закрыв ему глаза больше, чем полностью. — Эрен… поцелуй меня. Пожалуйста. Сил на что-то другое уже не осталось, спина чувствовалась одной сплошной раной что для Эрена, что для Армина. Хотя для Эрена, наверное, больше. К уже черт знает какой минуте он даже выплескивался осторожными, тягучими толчками, почти деликатно. В эту же минуту, втянув носом воздух, Эрен над ним закатил глаза, и Армин был готов получить от него что угодно под самый конец, но к тому, что вместо благодарности он услышит громкий чих, а вместо спермы — почувствует слюни с соплями, оросившие его ухо и даже немного волосы, он определенно готов не был… Звон. — Блять, Армин, прости, пожалуйста! Я не знаю… оно как-то само… Прости, прости, прости, я не хотел, правда не хотел! Эрен извинялся как сумасшедший: резко отстранился, шмыгнул носом, с омерзением попытавшись вытереть, что стекло на подбородок. Зря, конечно: и без того липкие, его ладони лишь размазали все по коже, но он все продолжал, и продолжал, и продолжал тараторить это «прости» словно заклинание. Продолжал… — Все в порядке, Эрен. …суетиться. Совсем уже в отчаянии потянулся к тумбочке за влажными салфетками, кажется, даже нашел открытую упаковку и… — Эрен… это лишнее. Не нужно, правда. …просто застонал от абсурдности ситуации: салфетки оказались с ромашковым маслом — единственным, на которое у Армина была аллергия. Судорожно… — Да успокойся же! Ничего страшного не произошло. …начал искать другие. Кажется, его кто-то только что позвал?.. Но — кто? Не Армин же. Нет, он поднялся с зеркала всего пару секунд назад и определенно точно его ненавидел, судя по выражению лица. Наверняка сейчас скажет, что больше никогда не позволит к себе прикасаться. Тогда… кто же?.. Но это был Армин, так или иначе. Именно Армин говорил сейчас успокаивающие слова, чтоб его. Конечно, поначалу он удивился. Даже не понял, что произошло и произошло ли оно вообще, бывает ли в самый разгар с… Ну… видимо, бывает. Испуганный Эрен, так трогательно суетившийся, с лицом, перекошенным искренним отчаянием, и даже с проступившим на висках потом от попыток окончательно в себе не разочароваться, — прямое тому доказательство. Рассмеяться бы, чтобы разрядить обстановку, как-нибудь улыбнуться — да вот только сейчас, учитывая его взвинченное состояние, этот смех Эрен мог воспринять как личную насмешку. Поэтому Армин улыбнулся ему как умел: искренно, открыто, одними уголками губ, не показывая зубов, — так, как улыбался всегда, когда без слов хотел заверить, что с ним все в порядке: что в детстве, если его избивали дворовые хулиганы, что сейчас, в уже более сознательном возрасте, когда все хулиганы выросли и он научился драться и кулаком, и взглядом, и острым словом. Сам протер свое ухо тыльной стороной руки, поправил слипшиеся волосы. — Пойдем лучше в ванную, — примирительно предложил он. — Но… — Не переживай, зато будет что вспомнить со смехом. Это хорошее воспоминание, и чем больше таких, тем лучше, — закончил он тоном старшего брата.

* * *

Когда они уже сидели на кухне, чистые и сонные, попивая чай (небольшой подарок Микасы на новый год — с жасмином, обязательно, для сна полезно), телефон Эрена завибрировал на столе слишком неожиданно: они никого не ждали, ни с кем не договаривались созвониться. — М, кто там? Родители? — немного вяло поинтересовался Армин, скорее чисто из вежливости, но наклонился вперед через весь стол довольно резво, чтобы лучше видеть экран. — Позже отвечу, — отмахнулся Эрен; нервно болтая ногой, за сегодня он уже слишком устал, хотел просто допить чай и не откладывать сон больше ни на секунду. — Лучше сейчас, вдруг что-то важное. Звонившим оказался Жан. Ну конечно. Кто же еще… В этот раз не ответить ему было нельзя — нет, не после того, что натворил Эрен, прекрасно понимая, как сильно виноват перед Армином. Жан ведь уже звонил сегодня — очень несвоевременно Эрен вспомнил тот момент, когда экран его телефона, точно так же вспыхнувший в темноте, разрывался от входящих звонков еще до того, как Армин появился в дверном проеме с чулками на ногах… Дрожащим пальцем поставил на громкую связь. — Чего тебе? — грубо, да, ничуть не гостеприимно, но со всякими лошадиными мордами только так и нужно. «Ответил?! Ну надо же, — орали из трубки, — не прошло и полугода! Я до тебя целый день дозвониться пытаюсь, где ты шлялся-то, блять? Микаса тут себе места не находит, обещает спустить с меня три шкуры, если ты сейчас же не найдешься!» — Я у Армина, доволен? «А, у Армина? Понял. Микаса, он у Армина, ложная тревога, — а вот это уже адресовалось явно не Эрену, хоть и было произнесено так же громко. — Ладно, слушай. Те чулки, которые мы вчера покупали, не могли остаться у тебя в сумке? А то неловко получится: мне их завтра надо будет кое-кому подарить…»