Болит...

— Что тебе? — спрашиваю грубо, отрывисто и проклинаю себя за так и не приобретенную привычку смотреть в дверной глазок, прежде чем открывать дверь. Устало приваливаюсь плечом к дверному косяку и подрагивающими пальцами выковыриваю сигарету из помятой пачки. Еще одна сраная привычка. Бросить бы, да не дают. Ты не даешь. Кривлю уголок рта нервным тиком и почти безнадежно спрашиваю, глядя тебе в глаза: — Ну вот какого хрена, а? Безнадежно. И эта безнадежность болит. Два года болит, ноет тупой болью под левой лопаткой, проворачивается, мотая истончившиеся ожиданием и тобой нервы на себя. Перегорает терпением, как туго скрученная вольфрамовая спираль в лампочке, не выдержав скачка напряжения. Расслаивается во мне слоями, чередуя на то, что было «до» и на то, что было «после». Болит. Потеря болит, отмирает нервными окончаниями в клетках, утрачивая чувствительность, восприятие. Восприятие тебя — давно утратил, омертвел, выцвел, высох. Так, оболочка, которую ты обнимаешь, переступив через мой порог, прижимаешь к себе, как и не отдавал, не прогонял меня, костеря последними словами. Болит. Расставание болит. Болит застрявшим криком в четырех стенах, в телефонной трубке, в проводах. В твоих словах болит, встряв в них остро обломанным краем моего одиночества, моего несуществования в твоем условном небе. И дышать я стал реже, обезвреженным воздухом, общаясь с тобой глухими гудками. Болит. Ожидание болит. Ломкими секундами от выдоха до вдоха, вписанное в окружность часового циферблата. Болит, распластанное в моих строчках, втертое в мелкие трещинки той пустой оболочки, на шее которой ты оставляешь укусы. Продолжая безмолвно метить, присваивать по застарелым ранам, шрамам, намертво впаянным под кожей. Болит. Нелюбовь болит. Бьется в ломке кислородного голодания, разбегается кругами от брошенного камня по воде, оставаясь на дне, оставаясь во мне. Ладонью твоей на горле моем, пережимая, перекрывая, вновь перекраивая меня — проржавевшего насквозь. Рассыпаюсь, растворяюсь под рукой твоей голодной, ненасытной, жадной, и ты рвано бьешься во мне, бьешься толчками. Торопливо, в сладком удушье, я пытаюсь тебе сказать — не слушай, там все рвано и глухо. Отболевшее и, казалось бы, уже отошедшее, замершее, заиндевевшее и чуть-чуть сумасшедшее. И нет даже нежности в сорванных, смазанных наших прикосновениях. Знаешь, я уже не узнаю половину твоих звонков. Болит… 01.12.2020