Голубое небо, золотое солнце

Митя? Витя? Имя стерлось, осталось только чувство раздражающей досады. Яр выдохнул, воздух горячо прошелся по губам. Уже месяц в груди клокотало. Хорошо горело, по-старому. Хотелось такого же встречного огня, чтобы до ногтей опалило, чтобы с ног сбило, а этот?.. Яр еще раз оглядел парня напротив. Бледные глаза, как стеклянные шарики для аквариума. Кожа золотистая, но загар мертвый, наносной. И внутри все ледяное, несмотря на улыбку. — …постановка целей… — Митя-Витя все старался говорить громче клубного саундтрека, но долетало отрывками. — …саморазвитие, понимаешь… перспективное мышление… Это даже скучно — как легко будет его сожрать. Затянуть в кабинку туалета, выжечь до головешки, черпануть силы… Очень захотелось, прямо сейчас. Ведь можно. Яр придвинулся, положил ладонь на колено и неторопливо полез выше. Митя-Витя замолчал. Улыбнулся. Поднял удивленные глаза, схватил ртом воздух. Тепло, да? Будет еще лучше. Ты же так замерз, и некому признаться. Давай, давай, мой хороший… В кармане буркнул телефон, и Яр остановился. Все еще не убирая руку с потеплевшего колена, взглянул на экран. Огонь внутри отключили мгновенно, как конфорку. Лес. От имени отчаянно захотелось курить, но последнее время сигареты осыпались пеплом прежде, чем Яр успевал поднести их ко рту, так что пришлось сосчитать до пяти и просто нажать зеленую кнопку. На Яра опустилась тишина. Ушла музыка, крики пьяных людей, тугие вздохи Мити-Вити… Остался только он. Но он молчал. Так долго, что Яр не выдержал. — Привет, Лес. На том конце хрипло прочистили горло. Отдаленно зашуршал трафик, кажется, Лес был за рулем. — Яр, мы должны что-то с этим сделать… Скотий бог… Яр уперся локтями в колени, вытер лоб. Почему, почему ему вечно больше всех надо? — Я не хочу ничего делать. Во мне знаешь сколько сейчас силы? Лес по-медвежьи засопел. — Знаю, Яр. Во мне тоже. — Ну и хрен ли тебе неймется? Мы сколько лет побирались, жили впроголодь, а теперь? Пользуйся! В кои-то веки нам снова перепало. — Пользуйся? Перепало? Черт, Яр, только не говори мне, что ты тоже, как остальные… Яр перебил, прежде чем его как котенка макнули мордой в совесть: — Так, ладно, что там остальные? В трубке раздался приглушенный сигнал, шум дороги, чья-то ругань. — Как будто ты не видишь. Яр, конечно, видел. То, что видно глазами бога: черно-ядовитые тучи, молнии и смерчи, живых мертвецов. Перун, Сварог, Мокошь — все проснулись от людской ярости, все озверели от нахлынувшей силы. Среди них пока не было огня, но сколько Яр сможет продержаться? Сила бурлила и очень хотела на волю. — Ну позови Леля, он потрясет цветами, сыграет в рожок, все начнут влюбляться… — Леля украла Морана. Украла? Скотий бог… вот, значит, почему все человечки заледенели. — Ну подержит его… Не убьет же. Не сработало. — Его нужно освободить, Яр. Остальные свихнулись от силы, а всем сейчас нужна надежда. Мы должны это сделать, пока не поздно. Ты и я. Мы. Мы… Молотом ударило это тяжелое «мы». Железобетонным. У Яра «мы» другое. Щекотно-теплое от воспоминаний о том, что было. Остро-колючее от того, чему никогда не сбыться. Гнойное от того, что кое-кто так просто спрятал силу, выкинул прошлое и делает вид, что штопать людишек — это предел мечтаний того, кто когда-то был богом. Хотелось бросить трубку и забыть. Сделать вид, что не услышал. Но ведь Лес не остановится. Пойдет и один, на расправу ходячим морановским трупам… Яр обтер лицо ладонью. — Ты знаешь, где она его держит? — Догадываюсь. — Заезжай за мной, я в клубе, — Яр поднялся. Подумал и добавил не без злорадства: — С тебя черный петух. Он сунул телефон в карман и вдруг споткнулся о взгляд Мити-Вити — удивленный и какой-то собачий. — Ты кто? — спросил парень, хлопая ресницами. — Я — солнце, — сказал Яр. Он склонился и прижался губами. Ненадолго, не насмерть.

***

Снег таял под ботинками, превращался в слякотную лужу. Тоже мне весна. Раздражение подкатилось к горлу, но тут перед клубом притормозил уазик скорой помощи и все забылось. Яр забрался на пассажирское. Внутри пахло лесом… Лесом. Яр провалился, как в колодец. Туда, где колыхалось сиреневое море Иван-чая, где его целовали земляничные губы, где под пальцами струились льняные кудри… Где сердце билось под тягучее «Ве-е-е… ле-е-ес…» Туда, где когда-то прозвучало безжалостное: «Хочешь быть вместе — откажись от силы…» Голова закружилась, Яр падал-падал-падал… — Пристегнись. Реальность ударила в затылок, Яр открыл глаза. — Чего? Лес хмуро смотрел вперед, держа руки на руле. — Пристегнись. Яр послушно кликнул. Они сорвались с места.

***

До пустыря добрались быстро, даже по пробкам. Свернули с шоссе, стараниями черного петуха нашли скрытую под снегом лесную дорогу, а через полчаса уперлись в бетонную стену и глухие ворота. Вдалеке виднелись серебряные крыши. На охранной башне ожил громкоговоритель. — Немедленно покиньте частную территорию, иначе мы откроем огонь. Яр стянул пиджак. В груди было так жарко, что губы потрескались, а кончики пальцев светились. Он повернулся к Лесу: — Охрана на мне, но в разговор я не полезу. Лес выключил мотор. — Пойдем. С башни пронзительно затараторило, лобовое стекло взорвалось осколками. Стало больно. Яр оглядел живот, где из дырок в рубашке выливался расплавленный свинец. — Пули зачаровали, бляди… Он выпрыгнул из машины, едва уловив молящее: «Не насмерть, Яри! Только не насмерть!», и кинулся к воротам. Очередью прошило еще раз, но уже к следующему заходу он был под башней. Приложил руки к бетону, пустил по рукам силу — и зажмурился. Ресницы опалило громоподобным взрывом. Куски стены взлетели на воздух. Яр подождал, пока осядет пыль, и отправился дальше. У Леса сейчас тоже через край силы, пусть он заботится о человечках, если уж так хочет. Он не ошибся, за спиной немедленно запахло мхом и земляникой. Лечебной силой Леса. Особняк Мораны больше походил на крепость. Но сейчас ни сталь, ни камень не были Яру помехой. Он сметал стены и плевался огнем. А когда вместо живых на пути встали мертвые, растерзал их голыми руками. У самой большой двери он остановился. Подождал Леса, но тот все не шел. Так долго, что Яр забеспокоился и вернулся. Он нашел Леса в одном из разрушенных коридоров. Тот сидел, сгорбившись, над телом человечка. — Не успел… — сказал он и уронил голову. — Я стараюсь, Яр, но сейчас я нигде не успеваю… Голос дрожал от боли, и Яр опустился рядом, положил руку на плечо. Лес не отбросил. — Нельзя силой, ты видишь? — сказал он тихо. — Но у тебя же тоже ее сейчас больше. Скольких ты можешь вылечить! — Всегда меньше, чем вы успеете убить. Он обнял Яра, и в его руках было столько силы — простой, человеческой, что в глазах защипало. От нее стало жарче, чем от божьей.

***

Большая дверь открылась без усилий. Их ждали. Крошечная Морана, в шелковом халатике и пушистых тапочках, сидела в кресле, а бледный человеческий парень, очень похожий на Витю-Митю, стоял за спиной и расчесывал ее черные космы костяным гребнем. — Какие гости. Соскучились, что ли? Яр молчал, не желая ввязываться. — Мало тебе было силы? — спросил Лес глухо. — Никогда не побиралась, а сейчас уж тем более, тебе все только и льется. Зачем еще Лельку забрала? Совсем без надежды оставила? — Забрала? — Морана фыркнула. — Да он сам пришел, умолял спрятать. — Врешь! Морана указала на мутное зеркало в углу спальни. — Проверьте. Надо было с этим поскорее покончить. Яр ухватил Леса за руку и шагнул в старую потрескавшуюся раму. Чернота проглотила их, прожевала, а потом выплюнула. Стало тихо. Первым Яр услышал звук пастушьего рожка. Веселый, детский. Задул теплый ветер, над головой зашептались дубовые кроны. Запахло влажной землей и древесными грибами. На языке перекатывалась кислинка, как от заячьей капусты. Яр открыл глаза. Рядом, озираясь, сидел Лес, такой же неуместный здесь в своих джинсах, как Яр в брюках и дырявой рубашке. Рожок все пел, приближаясь, и вот на поляну выбежали люди: парни и девушки в цветах и белых одеждах. Они подхватили Яра, закружили в хороводе, и он не мог не ответить. В груди стало полно, в голове пьяно, в глазах приятно двоилось. Он видел, что Лес тоже смеется. Девица встала с ним в пару и обняла, и Яру даже не было обидно. Пусть. Лишь бы еще смотреть, как блестят зеленые глаза, как улыбаются земляничные губы, как ровно дышит грудь! Пусть, лишь бы видеть его снова счастливым… Другая девушка повернулась к Яру, и он не нашел сил отказать. Она обняла, потянулась губами… — Нет! — внезапный голос Леса был громким и гневным, он с треском разбил морок. — Лелька, хватит! Прекрати! Рожок прервался на полуноте, молодежь взвизгнула и рассыпалась искрами. Из-за деревьев вышел обиженный Лель. Тонкий, как осинка, он всегда смотрелся подростком, но сейчас был оголодавшим стариком: впавшие щеки, бельма на глазах, заострившийся нос и скукоженные синюшные губы. — Скотий бог… — прошептал Яр изумленно. Лель досадливо бросил рожок в траву. — Чего приперлись? — он отвернулся. — Оставьте меня в покое. — Леля… — Лес сделал осторожный шаг навстречу. — Вернись… — Чтобы что? Трясти цветами и петь песни? Это сейчас-то? — Ты всегда нужен, а теперь особенно. — Ты слепой, не видишь? — Лель ткнул себе в лицо костлявым пальцем. — Нахер я там никому не сдался! Лес сделал еще шаг. — Неправда. Нужен. — Ну кому, ну? Тишина между ними задрожала. — Нам, — сказал вдруг Яр. Сам удивился, а потом понял: правда. Лель неверяще посмотрел на него, на Леса, и фыркнул: — Врете. Яр не дослушал. Он уже подошел к Лесу, взял за теплую руку. Шепнул: — Без силы так без силы. Лес улыбнулся. Вот они, земляничные губы, льняные кудри, медвежьи объятия. Яр целовал и прижимался, и не жалел, когда солнце уходило из тела. Сбоку зазвенел удивленный смех — молодой, ясный. — Скотий бог! — заливался Лелька — в самое ухо, а потом все дальше, дальше, и вокруг стремительно холодело. Скоро под ботинками захлюпала снежная жижа, запахло городским смогом. Загудел трафик. Все еще в плотном кольце медвежьих рук, Яр поднял голову. Там, среди смертно-черных туч, в маленьком окошке проглядывало голубое небо. А по кромке светило золотое солнце.