Школа

Со школой у Ромы сразу не задалось. Даже не с первого дня — с первых минут. Началось все еще дома, когда мама с утра гладила Ромину новую школьную рубашку и прожгла ее на спине. У Ромы, вообще-то, были шансы так и остаться непричастным к родительскому скандалу, но папа, отругав маму за кривые руки и выслушав в ответ тираду про ужасный утюг, который и холодным способен испортить ткань, объявил, что под пиджаком и свитером дырку на спине видно не будет, а значит выбрасывать испорченную рубашку нельзя. Рома, которому бабушка с дедушкой чуть ли не все лето рассказывали о том, какой это праздник — пойти в школу, идти на первую линейку с дырой на спине не хотел, и вдруг отважился, заявил об этом. Следующую тираду слушал уже он, причем и от мамы, и от папы одновременно. Папа кричал про деньги, которые никто не рисует и которых стоит рубашка, мама хором с ним добавляла, что, если кого-то что-то не устраивает, этот кто-то может сам себе гладить. О своей недавней ссоре они, сплотившись против неблагодарного и наглого Ромы, тут же забыли — как и всегда. К счастью для Ромы, обошлось только парой подзатыльников, криками и жгучим стыдом. Даже в угол его не поставили — не успели, надо было выходить. И Рома вышел, наряженный в прожженную рубашку и маленький, потому что заранее купленный, пиджак, с портфелем, который папа принес от какого-то из друзей, не новый, но хоть целый, в одной руке, и жухлым, бледным букетом, обернутым в газету, чтобы не капал, в другой. Он плелся по улице, глядя в спины родителей, вспоминал бабушкины рассказы о том, какой красивой на своей первой линейке была мама — в новом платье и с бантами, — и хотел плакать. Нет, бантам и платью он не завидовал, конечно, но что-то ощутимо важное в своем празднике уже потерял. Сама школа на Рому особого впечатления не произвела — обычное серое здание, чахлые клумбы в шинах у крыльца, футбольные ворота без сетки — напротив. И покрытая асфальтом площадка между клумбами и воротами, на которой выстраивали всех первоклашек по классам. Вернее, не совсем выстраивали — по углам стояли женщины с табличками в руках, а к ним тянулись первоклашки, каждый к своей. Рома оторопело посмотрел на родителей, надеясь, что те хоть подскажут, куда именно ему теперь шагать, но папа только прикрикнул: — Чего замер? Шуруй! И они с мамой ушли к отдельной толпе — родительской. На Рому накатил страх. После домашних переживаний бояться еще и на линейке оказалось обидно. Рома бы, наверное, даже расплакался, если бы не знал — папа следит. На помощь Роме неожиданно пришла какая-то незнакомая тетка — грузная и усатая, сам бы Рома к такой ни за что не подошел, даже если бы всю жизнь не ел, а она раздавала бесплатные торты! Тетка вела за руку девчонку, остановилась рядом с ним и спросила: — Не знаешь, к какому классу идти? Рома нерешительно кивнул, точно зная, что в ее глазах он уже дурак, и приготовился даже бежать, если вдруг что, но женщина продолжила: — Ничего, найдем. Видишь, у каждой учительницы список в руках? В каком-то из них ты точно должен быть! Рома снова кивнул и пристыженно всхлипнул. Мог бы и сам догадаться! — Не расстраивайся, — тут же подбодрила его девчонка. — У меня вот бантик потерялся дома, представляешь? Пришлось с обычной резинкой идти… Рома еще раз кивнул, беря себя в руки, но про рубашку рассказывать не стал — было стыдно. Женщина и правда помогла ему найти нужную учительницу, передала его буквально из рук в руки, и Рома понял, что легче ему не стало. Он, убедившись, что это точно его учительница, Людмила Валентиновна, и обжегшись об ее недовольный взгляд, попробовал было вручить ей букет, как велела дома мама, и тут же услышал: — Не сейчас, Рома. Подаришь, когда мы зайдем в класс. — Извините, — пробормотал Рома, прижимая букет к груди, чтобы уж точно показать, что понял. Людмила Валентиновна это, кажется, заметила, добавила: — Букет очень красивый, мне приятно. Просто вас же много, я не смогу удержать все цветы разом. Рома покраснел, чувствуя себя самым настоящим дураком. К счастью, линейка началась скоро, и будущие одноклассники, до того с любопытством поглядывавшие на Рому, стали смотреть в центр площадки на танцующие и поющие коллективы. После линейки, очень слабо в понимании Ромы похожей на праздник, Людмила Валентиновна собрала их всех и повела на экскурсию по школе. Показала спортивный зал, столовую и актовый зал, потом поднялась на третий этаж, остановилась почти сразу у лестницы и объявила: — А это туалеты. Если кто-то хочет, можете сходить сейчас, а потом мы дружно пойдем в класс. Рома не хотел. Но одноклассники, то ли просто переполненные любопытством, то ли и правда только этого и ждавшие, кинулись к дверям, и Рома решил, что лучше не отделяться. Заминка стоила ему лидерства в очереди — Рома ее замыкал. Портфель и букет в руках мешались, отдать их было некому, повесить некуда. После небольших раздумий Рома поместил все это прямо на пол и стал торопиться. На обратном пути оказалось, что заправить рубашку в брюки не так-то просто, а если не заправлять, подпаленный рубашечий хвост высовывался из-под пиджака, буквально крича о Ромином позоре. Рома, проклиная себя за решение пойти за всеми, кое-как справился с одеждой, подхватил портфель и букет, надеясь, что Людмила Валентиновна не подумает ничего плохого про вид, который приобрели полежавшие на полу цветы, и выбежал в коридор, чувствуя, что может еще обойтись без слез. В коридоре было пусто и тихо. Ни Людмилы Валентиновны, ни новых одноклассников, ни грузной тетки с девчонкой, которые так выручили его в прошлый раз… Бетонный пол, побелка и краска на стенах, цветы у огромных, немного посвистывающих окон. И ни души. Рома попробовал было пройти по коридору, надеясь, что найдет нужный класс, даже успел завернуть за угол — и испугался. А вдруг его сейчас схватят и спросят, куда он идет? А он не знает! Знает только как учительницу зовут, но вдруг это он только думает, что запомнил? Назовет, а ему скажут, что нет таких, вызовут милицию, отдадут его в тюрьму как обманщика, а мама с папой даже не узнают, не спасут! Подогреваемый этими мыслями, Рома сделал единственное, что мог — побежал на улицу. Нашел какой-то другой выход, не тот, в который заходил с Людмилой Валентиновной, вспомнил, что школа, вообще-то, квадратная, а значит, если бежать вокруг, точно найдешь маму, закусил губу и рванул. Мама оказалась буквально за поворотом, и Рома, чувствуя, что спасение близко, ускорился… А потом вдруг резко затормозил, бороздя коленями асфальт и утыкаясь лицом в портфель и букет. Разумеется, к дырке на рубашке от утюга прибавились дырки в брюках, на коленях, и грязь на пиджаке, на локтях. Разумеется, ни непотребный внешний вид, ни переживания и слезы не избавили Рому от необходимости вернуться в школу, краснея и не поднимая взгляда объяснить Людмиле Валентиновне, что заблудился, пока шел из туалета, вручить завернутые в газету цветочные стебли, которые еще недавно были букетом, усесться за самую последнюю парту и ждать, пока все закончится. Разумеется, мама с папой всю дорогу до дома ругали Рому за глупость, невоспитанность, неаккуратность, кричали, что он их опозорил, и внушали, что после такого любому приличному мальчику было бы стыдно показываться Людмиле Валентиновне на глаза. Разумеется, дома ругани стало еще больше, потому что не надо было стесняться случайных прохожих, которые оборачивались посмотреть и послушать, а потом Рому ждала порка. А после порки — поход на рынок за новыми брюками. И продавщица, к Ромкиному стыду и ужасу, заметила не то что не сошедшие — даже не поблекшие следы от ремня, улегшиеся и на ногах тоже, понимающе хмыкнула и гаркнула, будто бы жалея: — Ниче, парень, это щас больно, а потом человеком хорошим станешь! А отец любит, раз за новыми брюками привел, понял? Разумеется, после рынка Роме добавили, но уже просто рукой — за позор и переживания родителей. А потом отправили в угол, предупредив, что из-за Роминого плохого поведения и порванных брюк праздничного ужина не будет, будут простые макароны. И Рома не спорил — он и знал, и прекрасно чувствовал, что виноват. И разумеется, на следующий день Рома, так и не отошедший от впечатлений после первой линейки, снова пошел в школу, сидел на ужасном стуле за самой последней партой и очень старался не ерзать, потому что из сидушки торчал колючий болт, а рвать вторые брюки подряд было никак нельзя. И Людмиле Валентиновне Рома в глаза старался не смотреть, потому что был уверен, что она тоже ненавидит его за тот позор. Но все это было давно. Настолько, что даже вспоминать это все Рома может почти без боли. С легкой обидой и грустью, но без ненависти. А сейчас Рома снова идет в школу на линейку. В руках букет и рюкзак с машиной, сбоку Маша, вокруг них — Стёпка. Счастливый, радостный, в рубашке и галстуке, потому что для пиджака по его заверениям слишком жарко. И он прав, наверное, на улице ведь действительно солнце. А вот какая погода была на его первой линейке Рома не помнит. Наверное, без дождя, раз праздник устроили на улице, но и не сухо, раз была грязь. А может, он неправильно помнит. Сейчас это неважно. Важно другое — Стёпка чувствует эту атмосферу важности и праздника, о которой Роме рассказывали бабушка с дедушкой. А через Стёпку ее наконец-то чувствует и Рома. Стёпкина школа почти не отличается от той, в которую ходил Рома — то же серое здание, то же крыльцо, те же цветы в клумбах, только вазоны бетонные, а не из покрышек. И сетка на футбольных воротах есть. Но кажется, что эта школа намного лучше той, в которую ходил Рома, и Роме очень хочется верить, что так оно и есть. Что Стёпке здесь будет лучше, чем было когда-то Роме. И Рома обещает себе, что не станет ругаться ни за двойки, ни за разбитые мячом окна, ни за драки, если они будут. Потому что школа — это не только про знания, это и про отношения. И Стёпке надо учиться. А они с Машей помогут. Они в свое время отмучились на несколько поколений вперед.