В чаще леса, найди меня под лунным светом

“Нервно думая о будущем, люди забывают о настоящем, так что не живут ни в настоящем, ни ради будущего. Они живут так, как будто никогда не умрут, а когда умирают, понимают, что никогда и не жили.“ — Конфуций

      Спустя двенадцать лун       Время — величайший обманщик. Оно струится, когда не ждёшь, и замирает, когда желаешь его хода. В безмятежные дни оно несётся вперёд, беспечно рассыпая мгновения, но стоит только душе воспылать жаждой, как оно обращается в камень. Оно неумолимо к тем, кто ждет. Мы живем в иллюзии его равномерности, но разве часы тикают одинаково для всех? Для влюблённого, ожидающего встречи, каждая секунда — пытка. Для страдальца в беде ночь растягивается в вечность. А для счастливца, растворённого в радости, день проносится, едва оставляя след в памяти. Такова его жестокая природа: оно измеряет не себя, а нас. Наши желания становятся его гирями, наши страхи — его паузами. Стоит лишь чего-то возжелать всей душой — и оно остановится, глядя на нас с насмешкой, как хищник, дразнящий свою добычу.       Золотая вышивка на мантии слепила взгляд, отдавая тяжелым грузом на плечах, словно соткана не из тончайшего шелка, а из чистого свинца. Каждый стежок, каждый символ на роскошной ткани напоминал о власти, о долге, о бремени, что он нес. Был ли он рожден для этого? Возможно. Но приносило ли это радость? Ни капли. Послевоенные дела разрастались, словно сорняки на разоренной земле, путая корнями и без того сложную паутину дипломатических интриг. Никто не мог предугадать, что жажда Тайджу к власти и безрассудная война, которую он развязал, оставят такой глубокий след не только в истории Англии, но и в судьбе союзных стран. Слишком многие погибли. Одни сражались до последнего вздоха, сжимая в окровавленных руках знамя, под которым когда-то клялись в верности короне. Другие – уносились прочь, пересекали бурный океан в тщетной попытке скрыться от клейма предателей. Остатки аристократии, столь же алчные, сколь и трусливые, тщетно пытались подсчитать убытки, надеясь спасти хотя бы часть утраченных богатств. Потеряно было не только золото и земли. Потеряно было время, верность, само будущее. Выбора не было. Война закончилась, но борьба только начиналась.       Раздор между алой и белой розой угас, оставив после себя лишь обугленные страницы истории, но память о былых преступлениях не могла исчезнуть бесследно. Тайджу искал власти, но понимал: пытаться раздробить Англию изнутри — безумие. Белая Роза пустила корни глубже, чем он мог себе представить, и каждый, кто осмелился бы восстать, рисковал быть раздавленным её железной хваткой. Приверженцы Алой Розы были изгнаны с материка или приведены к покорности — не мечом, так золотом, не кровью, так клятвами. Шиба... Это слово внушало страх даже после его смерти. Он не знал пощады. Его меч, жаждущий власти, не различал, кто перед ним — Йорк или Ланкастер. В его глазах они были лишь препятствиями на пути к престолу. Но такой жажде величия не суждено было увенчаться триумфом — судьба отвернулась, общество осудило, и дом Шиба был стёрт с лица земли, чтобы стать предупреждением для всех, кто решится повторить его ошибки.       Лишь один человек сумел избежать общей участи — Хаккай Шиба. Последний из рода. Он отказался от своей крови, предал имя своих предков и преклонил колено перед короной. В глазах старейшин его помилование казалось насмешкой над правосудием, но можно ли считать изменником того, кто сам положил конец своей линии, пронзив брата собственным клинком? Хаккай не помнил, как поднял меч. Точнее, он помнил, но не осознавал этого — словно действовала не его воля, а какая-то внешняя сила, толкавшая его вперёд. В голове пульсировала лишь одна мысль: Юзуха мертва. Её светлый голос, её улыбка, её нежные руки, всегда оберегающие младшего брата — всё исчезло, как если бы никогда и не существовало. И стоящий перед ним человек был причиной этого. Тайджу был чудовищем. Легенды о его жестокости меркли перед реальностью. Но даже став убийцей, он оставался его братом. Эта мысль грызла Хаккая изнутри, терзала сердце, которое и без того сжималось в невыносимой боли. Боль… Она не давала дышать, не давала думать, не давала понять, почему он все ещё колеблется. Меч дрожал в его руках. Но не от страха. От жалости.       Расследование открыло страшную правду: разум Тайджу давно принадлежал не ему. Дьявольская женщина по имени Мелисса, истинное порождение тьмы, медленно и неуклонно разлагала его душу, вплетая в его сознание яд, подчиняя его волю. Она сделала его марионеткой Паппы, превратив в слепое орудие мести. Но разве нужен был яд, чтобы разбудить жестокость Тайджу? Его имя внушало страх задолго до её появления. Он не нуждался в демонах, чтобы стать демоном самому.       Когда королевская армия ворвалась в лагерь Алой Розы, битва уже была проиграна. Оказавшись без поддержки Ватикана, зажатыми в кольцо без провизии, воины не смогли удержать блокаду дольше месяца. Воины Тайджу пали, его власть разрушилась, и на троне, воздвигнутом из трупов, остался лишь он сам — закованный в цепи, израненный, измазанный кровью. Он выглядел так, словно праздновал пиршество смерти, король без трона, тиран без армии. Он не просил пощады. Не ждал прощения. Лишь на эшафоте, на дне его безумных глаз блеснула крошечная капля сожаления — или, может быть, Хаккай лишь хотел её там увидеть? Он смотрел на брата и понимал, что теперь они по разные стороны. Но даже сейчас, в этот последний миг, перед ним всё ещё стоял Тайджу. Не демон. Не монстр. А просто человек. И если кто-то должен был покончить с этим, то только он.       Клинок вошёл легко, будто горло Тайджу давно ожидало стали. Его тело дёрнулось, кровь забулькала на губах, но даже тогда он не произнёс ни слова. Он ушёл в тишине, не попросив ни прощения, ни любви. И всё же, когда Хаккай смотрел в его мёртвые глаза, он не мог избавиться от мысли, что тот сожалел. Теперь Хаккай был не просто вассалом, но призраком прошлого, которое королевство не могло забыть. Он дал клятву служить до последнего вздоха, поклялся однажды заплатить за свою жизнь кровью, если того потребует корона. Но время покажет, была ли его клятва искренней... или же в сердце последнего Шиба ещё тлел огонь его падшего рода.       Прошедшая война оставила глубокие раны, но время, как и власть, неумолимо двигалось вперёд. Через полгода после последнего боя столица вновь засияла, встречая новый союз – венчание Ричарда Фримана и Сенджу Акаши. Город утопал в роскоши, улицы были усыпаны лепестками белых роз, словно символом победы и единства. Но под слоем торжеств скрывалась другая правда – не всякое правление начинается с триумфа. Такеоми, когда-то рожденный быть королем, сложил с себя бремя власти. Он отрёкся от престола в пользу младшей сестры, став её регентом, но даже это не спасло его имя от позора.       История запомнит его не как мудрого правителя, не как героя, а как самого бесполезного монарха, чья нерешительность позволила мятежу разрастись, чей страх заставил укрываться за спинами собственных подданных. Подданных, которые сражались и умирали, пока он взвешивал свои страхи на чаше весов. Теперь его участь – править из тени, наблюдая, как сестра, куда сильнее и смелее его, принимает корону, что должна была принадлежать ему. Но даже в этот день, когда наконец наступил мир, не все могли отпраздновать победу. Харучиё не хотел видеть, как его сестра, осквернённая политическими браками и холодными расчётами, соединяет свою судьбу с чужаком, вместо того чтобы сделать его мечту явью, и подарить этому миру истинного короля. Он не смог принять тот факт, что Майки было не суждено стать правителем. Под предлогом учёбы он покинул страну, и никто не пытался его остановить. Быть может, он бежал от себя, быть может – от прошлого. Так же как и другим ему требовалось время.       После их победы над Папой римским многое изменилось. Грязные дела Ватикана всплыли наружу потрясая общественность. Кисаки Тетта был убит, а его правая рука, кардинал святого писания - Шуджи Ханма был предан суду. Как бы сильна не была ненависть Сейшу и Коконоя к Ханме, они позволили ему жить, и быть наказанным согласно учению Божьему, от чего имени тот все это время творил злодеяния. В соответствии с церковными канонами и строгими традициями, наказание для священнослужителя, совершившего тяжкий грех, должно не только искупать его вину перед Богом, но и служить напоминанием другим о страшных последствиях грехопадения.       После тщательного разбирательства и признания вины советом старших духовных наставников, было решено лишить кардинала святого писания его звания. Отныне он не имеет права возносить молитвы от имени церкви, наставлять паству или держать в руках священное писание, кроме как для собственного покаяния. Было решено отправить Шуджи в отдалённый монастырь, окружённый суровыми скалами и вековыми лесами, где течение времени замедляется, а тишина давит на душу сильнее всякого слова. Здесь он встретит вечное одиночество, ставшее его крестом.       Отныне, каждый его день будет начинаться с молитвы перед алтарём, но ему запрещено возглашать её вслух — лишь в уме он может шептать прошение о прощении. Завтрак отсутствует, вместо него — обливание холодной водой в утренней мгле. В полдень — скудная трапеза из хлеба и воды, но не каждый день, ибо пост его строг и бесконечен. Каждый смертный грех, совершённый им, измеряется ударами плети. Их наносят монахи в полной тишине — без ненависти, но с осознанием необходимости искупления. В первое время тело покрывается кровавыми рубцами, но со временем кожа грубеет, принимая боль как привычку. Ему запрещено оплакивать своих близких, даже если весть об их смерти достигнет монастырских стен. Слёзы — это слабость, а слабость недостойна того, кто жаждет очищения. Его голос погребён вместе с прошлым. Говорить нельзя. Он может лишь слушать молитвы других, выстаивать долгие часы в холодном каменном храме, ощущая груз греха на своей душе. День за днём, год за годом, он будет жить, окружённый молчанием, постом и наказанием. Оставить стены монастыря он не вправе. Прощение может дать только Бог, но услышит ли он его, остаётся тайной. Такова судьба того, кто, будучи призван служить свету, выбрал путь тьмы.       Назначение Инуи Сейшу Папой Римским стало событием, перевернувшим всю религиозную систему Европы. Он не просто взошел на престол Святого Петра — он разрушил вековые устои, перечеркнув власть тех, кто привык вершить судьбы мира, прикрываясь именем Господа. Долгое время ходили слухи, что именно он, вместе с Коконоем, защищал Ватикан в годы смуты, пока Тринадцатый Папа погряз в своих поисках бессмертия. Эти слухи оказались правдой. Но если прежний понтифик искал ключ к вечной жизни в темных искусствах, Сейшу принес свет… и железную дисциплину. Первым его указом стало лишение монархов церковного покровительства. Там, где раньше короли и императоры вершили свои дела с благословения Ватикана, теперь им пришлось снова становиться на колени перед алтарем, подтверждая свою преданность Богу. Но не все были рады такому повороту. Те, кто привык покупать власть золотом и клятвами, внезапно оказались в положении простых смертных.       Но этим изменения не ограничились. Кардиналы, десятилетиями вершившие политику в тени соборов, лишились жалования, а инквизиторы, некогда грозные палачи еретиков, были распущены. Некоторые приняли свою судьбу со смирением, другие пытались противостоять, но воля нового Папы была непреклонна. Он не потерпел заговоров, не дал ни малейшего шанса на сопротивление. Церковь больше не принадлежала аристократии. Она снова стала Домом Божьим, а не инструментом власти. И теперь каждый правитель, от величайшего императора до последнего герцога, знал — благословение больше нельзя было купить. Его можно было лишь заслужить. Перемены были неизбежны. Одна эпоха подходила к концу, и никто не мог остаться в прошлом, каким бы сладким оно ни казалось. Даже Майки.       Тайна проклятой крови осталась погребенной в стенах аббатства. Лишь немногие знали его секрет — и каждый из них хранил молчание. В день сражения с Кисаки Теттой он высвободил больше драконьей крови, чем когда-либо прежде. По всем законам природы он должен был утонуть во тьме, потерять разум и стать чудовищем, каким его всегда боялись увидеть. Но этого не произошло. Вместо того чтобы пасть, он выстоял. Вместо безумия — пришло равновесие. Долгое время его тело находилось в состоянии между жизнью и смертью. Организм, столкнувшись с пределом, сделал единственное, что мог — адаптировался. Когда он пришел в себя, проклятая кровь в нем больше не бушевала. Она наконец подчинилась. Майки не знал, была ли это милость судьбы или очередное её испытание. Но одно он понимал точно — прежнего его больше не существовало.       Вернувшись на родину, он был встречен не как изгой, а как герой. Его заслуги не могли остаться незамеченными. Его участие в войне, его роль в свержении власти Ватикана — всё это вынудило знать признать его влияние. Королева даровала ему титул маркиза и независимый надел: несколько деревень, просторные поля, густые леса, идеальные для охоты. Эта область больше всего пострадала от сражений, но Сано не отказался от нее и был рад помощь с ее постановлением. Земли, которые отныне принадлежали лишь ему. Многие жаждали видеть его во главе королевской гвардии. Раньше он бы согласился без раздумий. Ведь он жил ради битв, ради того, чтобы выпускать свое нутро наружу, демонстрировать силу, снова и снова бросать вызов смерти. Но теперь всё изменилось. Теперь он хотел только покоя. В девятнадцать лет он достиг достаточно. Война, победа, слава — всё это больше не манило его. То, к чему он так долго стремился, вдруг оказалось не таким важным. И впервые в жизни он позволил себе мечтать не о битве, а о том, что ждет его за пределами сражений.       Его личная резиденция была тем немалым островком спокойствия, что даровала ему смысл жизни и толкала двигаться вперед пока он продолжал тмиться в ожидании чуда. Мир за окнами менялся — сменялись времена года, приходили и уходили люди, сражения рождались и затухали, заговоры плелись и разрушались. Майки правил железной рукой, но его сердце с каждым днем трескалось от тоски. Он знал, что подданные видят его холодность, его отрешенность.       — Никто не смеет осудить твой выбор. Однако многие обеспокоены твоим состоянием.       Он знал, что шепчутся о нем: «Маркиз потерял часть своей души». И это было правдой. Слова Рюгуджи были правдой, но Майки отказывался их принимать. Разве могла правда облегчить его боль? Разве могла стереть воспоминания, что раз за разом терзали его душу? Он не хотел жалости. Не мог вынести её. Жалость в глазах Шиничиро, сострадание Эммы, волнение Изаны – всё это было невыносимо. Он ненавидел это. Ненавидел свою беспомощность. Потому что если даже они не могли его спасти, значит, спасения просто не существовало. Каждый новый день превращался в пытку. Майки погряз в работе, заваливал себя обязанностями, с головой уходил в дела, лишь бы не позволить себе думать. Но чем сильнее он пытался сбежать от своего сознания, тем глубже погружался в собственное безумие. Потому что, несмотря ни на что, все его нутро, каждая его мысль, каждая крупица его сущности принадлежала ему.       Такемичи. Майки видел его каждую ночь. Лежащим на огромной кровати в его спальне, окутанным мягкими шелками, которые не могли согреть его ледяную кожу. Красивым. Пугающе спокойным. Словно фарфоровая статуэтка. Если бы Майки был сильнее… Если бы не нуждался в защите… Такемичи не пришлось бы отдавать всю свою манну, чтобы удержать его в человеческом обличии. Он не оказался бы в этом состоянии – застывшим в вечном сне, зажатым между жизнью и смертью. Всё, что у него было – ледяное тело, безмолвие и ощущение пустоты, разъедавшее Майки изнутри. Он знал, что никто не винил его. Никто не осуждал. Ни Рюгуджи, ни Шиничиро, ни Эмма. Все говорили, что он не мог ничего сделать. Но он должен был. Если бы он был сильнее, Такемичи был бы жив. По-настоящему жив. А не оставлен в этом холодном, беспощадном небытии, ставшем для Майки самой страшной тюрьмой. Он ведь не просил о спасении. Но Такемичи спас его всё равно.       Его ресницы остались неподвижными, а губы оставались плотно сомкнутыми, лишенными теплых слов, что когда-то согревали сердце маркиза. Время не властно было над ним — он не старел, не увядал, не менялся. Лишь спал. Сколько раз Майки склонялся над ним, повторяя имя, что стало для него молитвой? Сколько раз пальцы касались холодных щек, пытаясь разбудить застывшую кровь под тонкой кожей? Сколько раз его губы искали ответа, печально прикасаясь к неподвижным губам любимого, в тщетной надежде, что это сломает злые чары сна? Но в отличие от Спящей Красавицы, Такемичи не просыпался. В этой истории он был злой ведьмой. Но именно эта ведьма покорила сердце юного лорда.       В ночи, когда только звезды были свидетелями его слабости, он позволял себе говорить.       — Ты должен проснуться, Такемичи… — его голос дрожал. — Я не могу один. Этот мир… он полон грязи, боли, предательства. Мы родились в нем, но он не оставил нам шанса быть счастливыми. Это наказание? Испытание? За что? За что тебе выпала эта судьба? За что мне выпала эта мука?       Он стискивал зубы, ощущая, как на глаза наворачиваются слезы. Майки не плакал. Аристократы не плачут. Но эта тишина, это безмолвие… оно убивало его медленно, мучительно.       — Ты отнял у меня мой покой, Такемичи… Как смеешь спать, когда я не могу?       Тишина.       — Как смеешь оставлять меня одного?       Тишина.       Он сжимал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони, но даже боль не могла заглушить ту пустоту, что засела внутри него, словно червь, медленно разъедающий сердце. Майки сидел у края кровати, глядя на Такемичи, чье тело покоилось в шелковых простынях. Он казался таким же живым, каким был при жизни — вот только грудь его не поднималась в дыхании, а губы не шевелились, чтобы сорваться в глупую, но такую родную улыбку.       « Сколько лет тебе, мой странник? Какой была твоя жизнь до встречи со мной? Что ты любишь, о чем тоскуешь?» — мысленно спросил Майки, сжимая озябшую ладонь Такемичи.       « Ты пришел ко мне так рано, готовый пожертвовать всем ради меня. Но какой в этом смысл, если теперь ты просто спишь?»       Сквозь закрытые веки не пробивался даже слабый отблеск осознания. Такемичи не слышал его. Не чувствовал. Не мог ответить.       « Ты спишь бездыханно, но так прекрасно » — подумал Майки, гладя бледную кожу, на которой не было ни единого намека на тепло.       « Я приду к тебе утром ранним, о своей любви пропев, снова и снова, покуда мои слова не достигнут тебя »       Он наклонился ближе, чувствуя, как горечь разливается по венам, но не давая выхода слезам.       « Спи... Наслаждайся... Ты ведь даже не представляешь, какой ад я переживаю без тебя. Тише, спи, мой милый странник. Твой покой в моей груди »       Тишина комнаты была оглушающей. Никто не осмеливался потревожить маркиза, когда он сидел в этом проклятом зале ожидания, цепляясь за единственного человека, который когда-либо видел его настоящим.       « Прощайся с судьбой последних дней. Ведь как только ты откроешь глаза я подарю тебе целый мир, » — шепнул он, словно надеясь, что голос сможет дотянуться до спящего.       Как бы он ни старался, ничего не изменилось. Сады цвели, мир продолжал жить, а Такемичи так и оставался лежащим в своем вечном сне.       Не было и дня, чтобы Майки не искал способа пробудить Ханагаки. Ни один из ведомых ему методов не дал результата. Силы жрецов, алхимия, молитвы и заговоры — ничто не влияло на Такемичи. Он не был обычным человеком. Его тело и душа принадлежали иному миру, и его жизненная сила подчинялась законам, которые Майки не мог понять. Такемичи был потомком ведьм. Раньше этот факт приводил юношу в восторг. Сейчас же он звучал как приговор. Внешне голубоглазый ничем не отличался от простого смертного, но его кровь — кровь древнего рода, некогда изгнанного и преданного огню — жила по иным законам. Обычные способы лечения, даже самые мощные заклинания и ритуалы, не могли коснуться его сущности.       Проблема была в другом. Вся информация о ведьмах и еретиках была сожжена во время Инцидента Горечи Папы. Архивы королевской семьи не содержали ни слова о древней силе. Что-то подсказывало Майки, что это было сделано намеренно. Пока он искал подсказки на родине, Сейшу и Коконой прочесывали Ватикан. Они разбирали старые тайники, пробирались в запретные секции монастырских библиотек, разыскивали свитки, которым сотни лет. Они нашли многое. Обычаи ведьм, их силы, легенды о проклятых семьях, выживших в жестоких чистках. Но ни одного слова о том, как они возрождали собственную силу. Словно это знание было стерто из истории, затерто временем и страхом. Словно сама судьба было против их долголетия обретая на забытье. Майки не позволял себе отчаиваться. Не позволял даже мысли о том, чтобы опустить руки. Ведь Такемичи был его смыслом. Пока он дышал, пока его сердце билось в груди, он не остановится.       Днём Манджиро разбирался с проблемами своего земельного надела, решал вопросы, приходившие из дворца, и давал распоряжения слугам. Сельские жители уважали его — пусть и с долей страха, ведь слухи о его прошлом шли далеко впереди него. Он не был жестоким правителем, но его холодный взгляд, отстраненность и редкие, сухие слова создавали вокруг него ауру недосягаемости. Никто не осмеливался спорить с маркизом, и никто не знал, какие бури бушевали в его душе.       А ночью он вновь погружался в книги, перечитывая одни и те же строки в отчаянной попытке найти ответ. Он листал пожелтевшие страницы, пробегал взглядом заклинания, рецепты зелий, древние легенды и предания, но все они не имели ценности. Истина ускользала от него, как вода сквозь пальцы. Несмотря на это рядом с ним оставались верные люди. Первый рыцарский дивизион не покинул его, предпочтя следовать за своим господином, а не примкнуть к королевской гвардии. Даже если в их сердцах еще теплилось уважение к королеве, их преданность была прежде всего к Майки. Рюгуджи и Мицуя тоже не могли оставаться в стороне. Они оставили свои прежние жизни и последовали за ним в новые земли. Никто не говорил этого вслух, но каждый из них боялся, что рано или поздно Майки сломается.       Его живая натура увядала с каждым днём. Его улыбка — та самая, искренняя и надменная, что когда-то озаряла светлое лицо — исчезла, а вместо неё осталась лишь вежливая, пустая маска. Темные круги под глазами делали его взгляд тяжелым, а выражение лица — безжизненным. Он стал призраком самого себя. Отстранённым. Нелюдимым. И все, кто его знал, понимали: если он не найдёт способ спасти Такемичи, однажды проснётся и просто не сможет встать с постели.       Такаши был ненамного лучше Майки. Потеря верного друга, близкого человека, не прошла для него бесследно. Когда-то он мог заткнуть любого критика за пояс, вынуждая даже самых придирчивых признать его талант. Во всей Англии не было портного лучше, чем Такаши Мицуя. Его руки создавали не просто одежду — произведения искусства, воплощения элегантности и силы. Но с тех пор, как он утратил свою музу, вдохновение покинуло его. Он мог шить, его навыки по-прежнему были высоки, а заказы поступали без остановки. Каждый знатный господин мечтал носить наряды, вышедшие из его мастерской. Однако для самого Такаши это стало мучением.       Ему было противно от собственной беспомощности. Единственной отдушиной оставались младшие сестры. Они не позволяли ему опустить руки окончательно. В их глазах он видел надежду, и это напоминало ему, что он все еще нужен, что он все еще жив. Несмотря на негласную неприязнь между ним и Майки, он был одним из немногих, кому разрешалось навещать Такемичи. Сано не любил этого. Он не терпел, насколько сильной была связь между Такаши и Ханагаки. Как они понимали друг друга без слов, как вместе смеялись в те времена, что теперь казались чужой, недостижимой жизнью. Ревность обжигала нутро. Но Майки не позволял ей затмить разум. Такемичи был не просто его. Он был светом для многих. И если Такаши находил утешение, проведывая его, то пусть так и будет. Хотя бы для одного из них этот ад должен был быть чуточку легче.       Обосновавшись в своём кабинете, юноша задумчиво покусывал чернильное перо, в очередной раз пытаясь разобрать древние письмена. В такие моменты он сильнее всего корил себя за собственную лень. Если бы в прошлом он уделял больше времени учёбе, его расследование продвигалось бы в разы быстрее. Но сожалеть было бесполезно. Прошлое не изменишь, а доверить это дело посторонним он не мог. Только узкий круг знал правду — кто такой Такемичи на самом деле и что связывало его с Майки. Это было тайной, которую Ханагаки берег всю свою жизнь. Он никогда не искал славы, не хотел огласки. И не ради гордости или упрямства — это было необходимо для его безопасности. Если бы мир узнал, кем он был, сколько силы таилось в его крови, сколько судеб зависело от него... Враги не оставили бы его в покое.       Такемичи всегда мечтал о простом счастье. О жизни в тишине, вдали от суеты и интриг. О доме, где не нужно сражаться, где можно просто жить и заниматься любимым делом. Майки знал это. Вот почему, несмотря на тяжесть титула и груз ответственности, он был рад получить в своё распоряжение этот уголок тишины. Далеко от столицы. Далеко от дворцовых заговоров. Далеко от места, где так жестоко рухнули их надежды. От навязчивых мыслей его отвлек монотонный голос Дракена, что уже долгое время, молча наблюдал за его работой, не смея нарушить покой.       — Прошу простить, за то что отвлекаю от работы, но вам стоит подготовиться. Уже совсем скоро прибудет герцог в сопровождении маркиза. Будет негоже если они застанут вас … в подобном состоянии.       В любом другом случае, юноша бы возразив, сделав акцент на том что его помощник слишком сильно его опекает. Однако же сейчас сил спорить и пререкаться по чем зря не было.       — В самом деле.       Нехотя Манджиро пришлось спрятать свитки в свой рабочий стол. Случайно повернув голову в зеркало тот отметил собственный не подобающий вид. Его ранее золотые и роскошные волосы были спутаными и блеклыми, мышцы неприятно ныли требуя разрядки, пока лицо постепенно продолжало терять краски. Братья не должны были застать его в столь плачевном состоянии. Майки не привык показывать слабость. Вверяя все в руки старого друга он позволил Рюгуджи помочь надеть его парадный костюм и привести себя в порядок.       — Ну, как я выгляжу?       Кен долгое время рассматривал своего господина. Он был с ним почти с самого детства пройдя путь от наставника, до верного друга и советника. Более он не видел перед собой глупого и бахвального мальчику. Теперь перед ним стоял аристократ.       — Как бесконечно нечастный человек.       Ответом послужила горькая усмешка. Майки опустил взгляд и на мгновение замер.       — Я давно уже не стремлюсь к счастью, Кен. — Голос был ровным, почти отстранённым. — Оно требует слишком многого.       Рюгуджи знал, что его слова задели. Но солгать он не мог. Майки выглядел… пустым. Как человек, потерявший ориентиры. Как тот, кто продолжает идти по дороге, но уже не помнит, куда и зачем направляется.       — Тебе нужно отдохнуть. — Заговорил он снова, но осторожно, без нажима. — Не спал, верно?       — Пара часов. — Манджиро усмехнулся. — Хватило.       Кен тяжело вздохнул.       — Ты уже даже не пытаешься скрыть ложь.       — А смысл? — Сано пожав плечами, сел в кресло, сцепив пальцы в замок. — Ты знаешь меня слишком хорошо.       Пауза затянулась. Стук старинных напольных часов эхом разносился по комнате. Время было неумолимо — братья скоро прибудут, и у него не было права показывать свою слабость.       — Я разберусь со всем. — Сано поднялся на ноги, поправляя воротник. — Нужно лишь немного потерпеть.       Дракен смотрел на него долго, словно пытаясь прочитать скрытый смысл за этими словами.       — Надеюсь, ты сам понимаешь, сколько ещё сможешь "терпеть".       Юный лорд не ответил. Он лишь шагнул к выходу, оставляя разговор позади. Слова Кена повисли в воздухе, растворившись в тишине. Гостевая комната встретила его ранее непривычным теплом. Погрязши в работе и покинув отчий дом, став самостоятельным Майки боле не мог так часто видеться с семьей, но это не значит что он не искал с ними встречи, пусть и боялся увидеть в их глазах жалость.       — Рад вас видеть в своем скромном имении. — Кивнув в знак приветствия, тот не сразу заметил, как Шиничиро уже стоял подле него с широко открытыми руками, что тут же заключили его в объятия. — Как погляжу ты все так же сентиментален, Шин.       — А ты все так же безнадежен и невозмутим. — Обиженно ущипнув юношу за щеку, тот после с теплом положил руку на его волосы, утешающе поглаживая по голове. — Я слышал о твоих заслугах в качестве новоиспечённого маркиза, прими мою похвалу. Местные жители заметно воодушевились с момента твоего правления в здешних краях.       — Я не сделал ничего выдающегося, мне всего лишь хотелось придать этой глуши надлежащий вид.       Шиничиро усмехнулся, качая головой.       — Скромность тебе не к лицу, Майки. Ты мог бы признать, что справляешься чертовски хорошо.       Младший Сано лишь тяжело выдохнул, опустив взгляд на старый каменный пол. Он не видел в своих поступках ни героизма, ни благородства, но спорить с братом не имело смысла. Шиничиро всегда видел в нём больше, чем он сам мог разглядеть в собственном отражении. Это было одновременно обременительно и по-своему приятно.       — Как дела в столице? — спросил хозяин имения, лениво откидываясь на мягкую спинку кресла и ненавязчиво отстраняясь от собеседника.       Шиничиро позволил себе легкую усмешку, едва заметно покачав головой.       — Как всегда — сплетни, интриги, громкие заявления. Двор живёт своей жизнью, меняются лишь имена и титулы.       Майки едва заметно кивнул, словно ожидая подобного ответа. Ему было достаточно знать, что дела у Сенджу, новоиспечённого монарха, идут хорошо. Но этот кивок не остался незамеченным. Шиничиро внимательно всматривался в лицо младшего брата, изучая, не притаилось ли там нечто большее — следы усталости, скрытые тревоги, незаметные постороннему взгляду. Майки, почувствовав на себе его испытующий взор, едва заметно напрягся, но предпочёл не подавать виду.       Он уже было открыл уста, чтобы задать новый вопрос, но прежде чем успел произнести хоть слово, за его спиной раздался знакомый голос, пронизанный язвительной теплотой:       — Хреново выглядишь. Впрочем, как и всегда.       Майки невольно ухмыльнулся, не поворачиваясь на голос. Изана что до этого тихо мирно сидел в стороне, наконец-то присоединился к их разговору.       — Благодарю. Всегда приятно слышать похвалу от старшего брата.       Фигурный камин отбрасывал мягкие тени по стенам, играя с их силуэтами. Шиничиро тяжело выдохнул, складывая руки на груди. Он прекрасно понимал — это был их обычный ритуал, эта вечно показная неприязнь, за которой скрывалась странная, но прочная связь.       — Будет вам. Неужели настолько сложно не начинать ссору каждый раз, как вы видите друг друга? — в его голосе скользнула лёгкая усталость, едва заметная, но всё же настоящая.             Майки слегка пожал плечами, бросая на герцога испытующий взгляд.       — Да брось, брат. Разве ты не знаешь? Это уже традиция. А традиции надо чтить.       — И, конечно же, нарушать, когда в этом появляется необходимость, — добавил Шиничиро, слегка нахмурившись. Он на миг задумался, прежде чем продолжить: — Ты изменился, Манджиро. Я это вижу. И пусть ты сам не хочешь этого признавать, но перемены есть. Не уверен, к лучшему ли они, но они есть.       На короткий миг между ними повисла тишина, наполненная лишь потрескиванием огня в камине. Майки опустил взгляд, губы его скривились в легкой ухмылке — той самой, что так раздражала его противников и так забавляла старшего брата.       — А что, если я скажу, что мне плевать?       — Ты врёшь, — спокойно ответил Курокава. — Если бы тебе было плевать, ты не стал бы сейчас так старательно делать вид, что тебе действительно всё равно.       Майки не ответил. Он лишь хмыкнул, вновь откидываясь на спинку кресла, и, щурясь от солничного света, задумчиво перевёл взгляд в окно. — Вставай.       Резко поднявшись со своего места, Изана бросил на Майки немногословный взгляд, полный приказа следовать за ним.       — Зачем? — хрипло спросил младший Сано, с трудом подавляя усталость в голосе.       — Будем приводить тебя в чувство.       Шиничиро открыл было рот, чтобы возразить, зная, что ничем хорошим их перепалки обычно не заканчиваются. Но тяжёлая рука Дракена, что легла ему на плечо, не дала сделать и шагу. Кен лишь слегка качнул головой, давая понять, что юному лорду стоит выпустить пар, прежде чем загонять себя в очередное самобичевание. Задний двор поместья был достаточно просторным, чтобы вместить несколько десятков человек. Обычно первый рыцарский дивизион проводил здесь свои тренировки, оттачивая удары, тактические построения и стратегические манёвры. Майки нравилось наблюдать за этим с окна — движения бойцов завораживали его, напоминая о днях, когда он сам был среди них, а не заперт в четырёх стенах. Когда он ступил на каменные плиты двора, блеск в глазах воинов сменился лёгким удивлением. Увидев в компании Сано еще и Курокаву, Кейске свёл брови, задумчиво разглядывая их. Что-то в этой картине вызывало у него беспокойство.       — На сегодня тренировка окончена. Возвращайтесь в казарму, — скомандовал он, бросив взгляд на воинов.       Рыцари обменялись недоуменными взглядами, но приказ есть приказ. Лишь немногие задержались чуть дольше, бросая заинтересованные взгляды на Майки и Изану, но в итоге послушно ретировались.       — Ты, кажется, слишком долго был заперт в этом замке, — пробормотал Изана, сжимая кулаки. — Забыл, что значит по-настоящему жить?       Майки лишь усмехнулся, поигрывая пальцами, словно пробуя на ощупь воздух вокруг себя.       — Покажи мне, если так уверен.       Поняв все без слов, Баджи уже приготовил пару тренировочных мечей, на что получил лишь презрительный взгляд сиреневых глаз маркиза.       — За кого ты нас принимаешь? Неси настоящие мечи, а не эти игрушки.       Командиру первого рыцарского дивизиона не нравилась его дерзость.       — Но Майки еще ни разу не держал клинок, с тех пор как утихло восстание, это может быть опасно ….       — Все в порядке, Баджи, делай как он велит.       Закусив нижнюю губу тот покорно склонил голову, возвращаясь уже с настоящими клинками. Солнце лениво скользило по застывшей глади стали, оставляя на клинках блики, подобные россыпям разбитого стекла. Оружие было превосходно сбалансировано, но его вес казался непривычным в руке Майки. Курокава же с безмятежным выражением лица разглядывал его, будто оценивая добычу перед тем, как нанести решающий удар.       — Готов? — голос Изаны звучал лениво, но в нём проскользнула едва уловимая нотка интереса.       Майки не ответил. Он лишь крепче сжал рукоять и занял боевую стойку, слегка перенося вес на правую ногу. В воздухе повисло напряжение. Никто не осмелился даже дышать слишком громко. Первый удар пришёл внезапно. Изана рванул вперёд с кошачьей грацией, его меч рассёк воздух, целясь в левое плечо противника. Майки с трудом успел поднять клинок в защитном блоке, но от удара его слегка повело назад. Курокава не дал ему времени восстановиться — серия быстрых выпадов следовала один за другим, вынуждая младшего Сано пятиться.       — Заскучал без тренировок? — с лёгкой насмешкой бросил Изана, отступая на миг назад.       Майки не ответил. В глазах его загорелось что-то опасное. Он резко сменил стойку, перенося центр тяжести на левую ногу, и сам пошёл в атаку. Теперь уже Курокава оказался в обороне. Их клинки сталкивались со звоном, наполняя двор мелодией стали. С каждым новым движением их шаги становились всё более отточенными, а удары — сильнее.       — Ты меня удивляешь, — признал Изана, с лёгкостью отражая очередную атаку. — Не думал, что ты ещё помнишь, как держать меч.       — Уверен, что тебе стоит меня недооценивать? — Майки слегка склонил голову, а на его губах заиграла хищная улыбка.       На миг оба замерли, словно оценивая силы друг друга. Потом в следующий миг схлестнулись снова. С каждым движением Майки чувствовал, как к нему возвращается прежняя уверенность. Руки помнили то, что разум пытался забыть. Он чувствовал, как напряжённо следят за их поединком друзья, но ему было всё равно. В этом сражении существовал лишь он и его противник.       — Посмотрим, как долго ты сможешь продержаться, — прошептал Курокава, вновь атакуя.       Майки чувствовал, как горячая кровь разгоняется по венам, как мышцы, долго находившиеся в покое, вновь пробуждаются, вспоминая былые времена. Его тело двигалось само собой — словно откликаясь на призыв к бою, которого он так долго избегал. Изана не уступал, его удары были быстрыми, точными, но в них не хватало той безрассудной дерзости, что когда-то делала его по-настоящему опасным.       Сталь со звоном скрещивалась, заставляя воздух наполняться напряжением. Майки уклонялся, контратаковал, чувствовал, как на губах появляется чуть заметная усмешка. Он скучал по этому. Скучал по азарту, по легкости движения, по самому ощущению клинка в руках. И все же где-то глубоко внутри свербел неприятный укол совести. В то время как он развлекался в бою, его возлюбленный оставался без сознания, и мысль об этом холодным лезвием скользила по его разуму.       Но сейчас было не время для раскаяния. Еще один выпад. Майки резко ушел в сторону, подловил момент, выбил меч из рук Изаны и, сделав шаг вперед, оказался над ним, прижимая холодное лезвие к его горлу. Грудь вздымалась в такт сбившемуся дыханию, но он не дрогнул. Изана хмыкнул, опустил голову, признавая поражение. Майки же молча отступил, отводя клинок.       — Спасибо, брат, — его голос прозвучал глухо, но в нем было что-то теплое. — Я и не думал, что мне так не хватало этого.       Он повернулся к Баджи, к Дракену, к тем, кто наблюдал за схваткой.       — Обещаю, впредь не давать поводов для беспокойства.       Сжав рукоять меча, он еще раз взглянул на Изану, прежде чем развернуться и направиться обратно в поместье. Ветер растрепал его волосы, но на этот раз в его глазах было нечто новое — решимость. Тяжесть утраты не отпускала, сжимая грудь невидимой рукой. Но среди боли зарождалось осознание: жизнь продолжается, и он должен идти вперед. Теперь он не просто наследник титула – он человек, несущий ответственность за тех, кто рядом. Семья, друзья, верные соратники… Все они нуждаются в нем, и он не имеет права погрузиться в скорбь настолько, чтобы забыть об этом.       Груз неизвестности не покидал. Его любовь все еще была здесь, но в то же время недосягаемо далеко. Летаргический сон стал незримой стеной между ними, и сколько бы он ни искал способ пробудить его, ответы ускользали. Майки так долго жил только этой целью, что не замечал, как постепенно теряет себя. Близкие беспокоились, их тревога становилась все явнее, но он не мог просто остановиться. Однако теперь он понимал: если продолжит так, рискует потерять не только Такемичи, но и всех, кто рядом. Он не оставит поисков. Не прекратит попытки вернуть его. Но он больше не позволит боли заслонять тех, кто все еще ждет от него улыбки. Отныне он будет не только искать выход, но и жить – ради друзей, ради семьи, ради Такемичи, который наверняка хотел бы этого.