если это наша последняя ночь

Армин стучится — скорее предупреждая, чем спрашивая разрешения: знает, что бы ни происходило, Жан пустит. Это безграничное, почти слепое доверие — кажется, что-то единственно неизменное в этом сошедшем с ума мире. В маленькой комнате темно, сыро и холодно. На окне — чужеродные полоски малярной ленты крест накрест. Армин помнит, как когда-то они встречали здесь рассветы, как на стены падали квадраты тёплого света, и растрёпанный Жан жмурился на солнце, потягиваясь и зевая. Жан едва реагирует на его появление, лишь чуть кивает головой и молчит. Он устало сидит на смятом покрывале, запрокинув голову и упираясь затылком о каменную стену. Армин грустно смотрит на тёмные круги под глазами Жана, замечает, что между вечно нахмуренными бровями уже залегла морщинка. Армин помнит, как когда-то они безмятежно сонные лежали на этой кровати, как он утыкался в плечо Жана, а тот всегда тихонько фыркал и гладил его по волосам. Оконные стёкла дребезжат, кружка и подсвечник на столе едва заметно подрагивают. А весь воздух вокруг заполнен удущающим грохотом, гулом. Армин помнит, как здесь до них — читающих и пишущих, обсуждающих что-то и спорящих, спящих и целующихся — доносился шум деревьев под окнами и щебетание птиц: Жан тогда умел различать их по голосам. Голова у Армина теперь болит беспрерывно. Он садится на дощатый пол и откидывается на краешек кровати подле Жана. Теперь им, кажется, что уже никакие слова попросту невозможны. За несколько дней абсолютно всё потеряло смысл окончательно. Сердце перерезано новой гранью отчаяния. — Армин, что же нам теперь делать? — не ждя ответа, тихо произносит Жан. Он мог бы нарушить тишину, но никакой тишины и нет — один гул, от которого никуда не спрячешься. Теперь они как будто вовсе и не наедине. Армин слабо оборачивается: Жан смотрит на него пустым взглядом. — За эти дни мы все потеряли всё. Потеряли себя. Знаешь, я не хочу жить так, — закрывает глаза Армин и молчит секунду и больше ничего не говорит. Жан вздыхает и протягивает Армину руку, приглашая к себе на кровать. Смотрит на него печально, хочет что-то сказать, но не может подобрать слов: в голове слишком много мыслей и одновременно — одна звенящая пустота. — Прости меня, — опускает голову окончательно поникший Армин. — Опять ты за своё, — Жан ловит рукой чужую ладонь, переплетает их пальцы, чуть поглаживая. Армин помнит: когда-то у Жана были всегда тёплые руки, которыми он грел его, обнимая ночью — Жан вообще весь был тёплым-тёплым. — Прости меня, пожалуйста, — гнёт свою линию Армин. — Прости, я не должен, прости… — Мы все смертельно устали, — хрипло отвечает Жан, дышать которому вдруг становится трудно. — Но всем нам ещё нужно пожить. Армин в ответ только весь сжимается, а ответить ничего не может: Жан же и сам знает, что Армин чувствует. Что Армин не хочет жить. Жан осторожно опускает голову на макушку Армина. Они оба отчаянно пытаются поделиться хоть малой надеждой, но, если честно, ни в ком она уже не теплится. — Давай подумаем, ради чего мы поживём. — Если всё это закончится? — не задумываясь, машинально добавляет Жан. — Когда это закончится, — грустно ухмыляется Армин, поправляя. Повисает молчание: в это едва верится, и оба пытаются придумать хоть что-то. А в мыслях лишь одно и среди этого, кажется, нет ни одной мысли о будущем — кроме одной: никакого будущего уже нет. — Знаешь, что, — Жан вдруг приподнимается, кладя одну руку на плечо Армина и серьёзно, пристально смотрит в эти тёмные глаза глаза, — я буду жить ради тебя. Ради того, чтобы снова проснуться рядом с тобой. Ради того, чтобы слушать, как ты рассказываешь о чём-то, в чём ничего не смыслю. Ради того, чтобы лежать с тобой на траве и смотреть на облака. Ради того, чтобы наблюдать с тобой за звёздами. Ради того, чтобы целовать тебя в тени деревьев. Извини, но тебе придётся жить. — Прости меня… — отвечает Армин хрипло, и кажется, что к его глазам вот-вот подступят слёзы. Однако не подступят. В нём уже не осталось сил даже на это. — Армин, молчи, умоляю, молчи! — Армин видит: у Жана сердце рвётся. Армину стыдно. «Жан заслуживает лучшего», — мучительно пульсирует в мыслях. Жан садится на колени прямо напротив Армина, сжимая его ладони в своих: — Что если это наша последняя ночь?.. — Если это наша последняя ночь, — обрывая, Армин вдруг мягко, печально улыбается и смотрит Жану в глаза, — то по крайней мере мы вместе. — Обещай мне жить, — хмурится Жан. Армин прикусывает губу, отводя взгляд. — Я буду просить этого, пока ты не ответишь «обещаю», — твёрдо выговаривает Жан. — Общай мне жить. Армин взрагивает. — Обещай мне жить. Молчание. — Обещай мне жить! — хриплый голос Жана почти срывается. Армин зажмуривается и вдруг выдыхает. — Я не оставлю тебя, Жан. Я буду жить, обещаю, — тихо, но твёрдо произносит он, честно смотря в родные глаза напротив. Жан не выдерживает, порывисто обнимает Армина, прижимает его к себе крепко-крепко, закрывает глаза и, кажется, уже не отпустит его никогда в жизни. — Ты только ни за что не умирай, — когда Жан всё-таки отстраняется, но не выпускает холодные ладони из своих рук, Армин наконец расслабляется, и в его глазах вновь появляется блеск. — Старшему по званию права возражать не имею, — искренне усмехается Жан. Они с бесконечной теплотой смотрят друг другу в глаза. Они влюблены. Они любят. — Можно поцеловать тебя? — спрашивает осторожно Армин. Кажется, они совсем забыли об этом: о простой нежности, простых чувствах, простой любви. Жан кивает, и Армин подаётся вперёд. Целует совсем легко, почти невесомо, мягко гладя шею Жана, пока тот нерешительно проводит рукой на его талии. Да, они действительно забыли. — Я скучал, — с успокоением выдыхает Армин. — И я. Очень, — Жан утыкается в изгиб плеча Армина, опаляя его тёплым дыханием. Он прикасается губами к бьющейся артерии на шее Армина. Вот он перед ним: живой, дышащий, несмотря ни на что, всё-таки тёплый. Жан приспускает чужую измятую рубашку, чтобы поцеловать в плечо. У Армина каждая косточка выпирает, и Жан, едва прикасаясь, водит по ним кончиками пальцев. Армин впервые за эти бесконечные дни расслабляется по-настоящему — теперь пустота в его голове — не звенящая, теперь это лишь смирение и умиротворение — то, о чём они тоже совсем забыли. — Ты самый сильный на свете, Армин, — вновь прижимаясь губами к тёплому плечу, шепчет Жан. — Ты самый храбрый человек. — И больше всего в мире я дорожу тобой, — спокойно улыбаясь и опуская веки, отвечает Армин, перебирая пальцами волосы Жана. Это звучит почти как прощание. Однако они дали друг другу обещание, что оно им не станет. А слово каждый из них всегда держит.