Часть 1
9 апреля 2022 г., 14:14
Сердце главы клана Лань рухнуло ему куда-то в желудок, когда мужчина услышал вдалеке отчаянный, пронзительный крик всегда спокойного и тихого Ванцзи — «Вэй Ин!». В голосе брата не было ничего, кроме смертельной, ядовитой тоски пополам со страхом, и Сичэнь со всех ног кинулся на звук, молясь про себя, чтобы успеть, и понимая, что безнадежно опоздал. По дороге он столкнулся с Санду Шэншоу, но в глазах красивого молодого мужчины не было ничего кроме всепоглощающей пустоты. Он криво улыбался, будто праздновал победу, но Сичэнь откуда-то точно знал, что это всего лишь маска, и на самом деле Цзян Чэну сейчас очень больно.
Наконец Лань Хуань добежал до брата и резко замер, едва в глаза ему бросились идеально прямые плечи, обтянутые траурно-белой тканью верхнего ханьфу. Лань Ванцзи обернулся, и у главы Лань мороз прошел по коже от этого холодного, равнодушного взгляда. Из всех живущих ныне людей только он, Лань Сичэнь, мог быстро и правильно читать выражение лица своего младшего брата, и сейчас мужчина с трудом подавил желание отшатнуться и сбежать. Его милый диди, его яркое, ранимое солнышко с чистыми помыслами и сложной, далеко не всем понятной душой, выгорел, из изящного молодого мужчины превращаясь в настоящую нефритовую статую. Раньше по его лицу, хоть и с трудом, но все же читались эмоции: страх, презрение, радость, грусть. Сейчас он словно застыл, вплавился в боль своей потери, как муха вплавляется в янтарь, и на глаза главы клана Лань навернулись слезы от осознания того, что он так глупо и страшно подвел Лань Чжаня. Конечно же, он узнал это выражение лица — точно так же Ванцзи выглядел, когда в детстве сидел на коленях перед уединенным домиком-тюрьмой их матери, сразу после ее смерти.
Сичэнь искренне полагал, что Вэй Усянь — это всего лишь хороший друг его брата, он ведь сам, своими руками когда-то направил его к Ванцзи на холодные источники в надежде, что у брата появится свой круг общения. Появился. Но только сейчас, глядя в выгоревшую дотла душу диди, Лань Сичэнь осознал, что Вэй Усянь не был для него другом, он был его сердцем, и сейчас это сердце, опороченное, очерненное молвой, лежало где-то на дне бездонного ущелья. От Лань Ванцзи же осталась лишь бледная, усталая тень. Брата у Лань Сичэня больше не было.
— А-Чжань… — Голос хрипел и не слушался. Ванцзи стряхнул кровь с руки и повернулся к нему полностью. Первый нефрит с трудом вырвался из оцепенения и подбежал ближе, пытаясь осмотреть раны брата. Ему позволили, но мышцы под заботливыми руками старшего были каменными, ток ци нарушился, выдавая внутреннее смятение. Лань Сичэнь осознал, что проиграл, безнадежно, страшно опоздал, и шанса исправить ситуацию у него уже никогда не будет.
***
Дядя понял все с одного взгляда, стоило двум нефритам вернуться в клан. Гордо расправленные плечи старейшины Лань Цижэня сгорбились, взгляд потух. Еще мгновение назад он был готов рвать и метать молнии праведного гнева на голову своего младшего племянника, но сейчас, столкнувшись со спокойным взглядом уверенного в своей правоте Ванцзи, отступил, как никто другой понимая, насколько бессмысленно вставать между истинным Ланем и его любовью. Дядя сделал все, он него зависящее, чтобы защитить Лань Чжаня. По-хорошему, Второго нефрита должны были изгнать из клана или сильно понизить в должности — столько священных правил он нарушил за раз, но Сичэнь не смог бы справиться со всем один, Ванцзи нужен был ему и… Лань Чжань привел в клан ребенка. Пятилетку с любопытными глазенками, на дне которых притаились тоска и смирение. Он все время цеплялся за ногу Ванцзи как за единственную жизненную опору. Возможно, так оно и было. Непробиваемо-спокойный и суровый Лань Цижэнь недопустимо повысил голос, когда его младший племянник пригласил их к себе в цзинши и рассказал, что этот ребенок — бывший Вэнь. Мужчина был в бешенстве, но натолкнулся на тяжёлый, физически ощутимый взгляд Лань Ванцзи и подавился слюной, когда его лучший ученик отрезал: — Со мной шифу может делать все, что угодно. Но вы не тронете моего сына. — Сына?.. — Я возьму его как своего. Шифу, сюн-чжан, я редко о чем-то просил, но сейчас выполните мое желание — примите в клан этого ребенка. — Ванцзи, я не смогу защитить тебя перед старейшинами, — голос дяди хрипел и срывался от сдерживаемых эмоций и страха. — Они требуют… — Они требуют публичного наказания и трех лет отчуждения в затворе. Я готов, шифу. Сюн-чжан, позаботишься об А-Юане, пока меня не будет? — Конечно. Все, что захочешь, диди, — Лань Хуань ни капли не сомневался в том, что сдержит обещание. Этот ребенок важен для диди — отлично, значит, Лань Сичэнь сделает все, чтобы последняя живая часть сердца его брата получила кров, еду, образование и подобие семьи. — Сичэнь… — Нет, шифу, он прав. Этот мальчик — всего лишь ребенок, и он ни в чем не виноват. Мы должны защитить его. Дядя вздохнул, тяжело, но смиренно и молча положил все еще крепкие, сухие и твердые руки на плечи племянников, не одобряя, но принимая их общее решение. Когда они с дядей выходили из покоев Лань Чжаня, туда юркой белкой проскользнул А-Юань, серьезно и торжественно поклонившись двум старшим. Сичэнь тронул дядю за локоть и указал назад: у них на глазах малыш подбежал ко Второму нефриту, ничуть не боясь его отстраненного и безэмоционального лица, и залез к нему на колени, что-то счастливо лопоча. Ванцзи не только позволил, но и сам придержал ребенка под бедра, пощекотал чуть пухлую щёчку, и мальчик тут же приник ею к ладони молодого мужчины, возвращая тепло. В этот момент что-то мелькнуло в глазах Лань Ванцзи, что-то едва уловимое, светлое, живое, и Лань Сичэнь решил для себя, что встанет нерушимой стеной между старейшинами и ребенком, если это потребуется, но А-Юань останется в клане и получит все самое лучшее. Цижэнь тоже это понял, а потому просто устало прикрыл глаза и сдался, тайком от племянника вытирая уголок глаза рукавом.***
Во время наказания, которого так яро добивались старейшины, Цижэнь и Ванцзи разыграли небольшую сценку специально для клана. Сичэнь, как действующий глава, обязан был присутствовать, но каждый удар дисциплинарного кнута ложился кровавым рубцом не только на спину Ванцзи, но и на сердце его старшего брата. Когда все закончилось, двое приближенных к семье адептов со слезами на глазах подняли обессиленного, окровавленного Ванцзи, на спине которого не осталось живого места, и со всей возможной деликатностью повели к лекарю, поддерживая с двух сторон. Дядя гордо махнул полами дасюшена и удалился в свои покои. Сичэнь ожег старейшин злым, предупредительным взглядом, стирая довольные ухмылки с нескольких лиц, и поспешил следом за младшим, стараясь не вдыхать острый, металлический запах крови, повисший в воздухе там, где прошел Ванцзи. Глава Лань зашел к целителям, убедился, что брату оказывают надлежащую помощь, и почти тут же трусливо сбежал, не в силах смотреть на некогда красивую бледную спину, испещренную страшными следами. Дядя рыдал в своих покоях. Сичэнь, едва войдя, тут же кинулся к нему, упал рядом на колени. Мужчина крупно сотрясался в сухих рыданиях, и Сичэнь молча вжал его лицо в свой дасюшен, баюкая в объятиях. Лань Цижэнь не сказал ни слова, только вцепился в руки племянника так, что остались следы от вдавившихся в кожу ногтей, но когда Сичэнь стер слезы со своего лица и помог дяде привести себя в порядок, молча сжал плечо племянника, благодаря за поддержку и чуткость. Они вместе пришли к Лань Чжаню и тут же наткнулись на испуганного А-Юаня, который, как потерянный котенок, бродил под домом, потому что его не пускали внутрь. Сичэнь подошел к малышу, опустился на колено и протянул руки, ласковым тоном убеждая, что все хорошо и к Ванцзи пока нельзя. Диди строго-настрого запретил им пускать малыша в цзинши, опасаясь, что ребенок начнет винить себя за его травмы — для своих лет А-Юань был слишком умным и сообразительным. — Меня зовут Лань Сичэнь, я глава целого клана. А ты А-Юань, да? — Да. А почему мне нельзя к богатому гэгэ? С ним все хорошо? — Мальчик вытер кулачком слезы, лишь сильнее размазав пыль по заплаканному лицу. — Да, просто ему нужно будет скоро уехать. Но он вернется через три года, я обещаю. Малыш захлюпал носом, собираясь вновь заплакать, но изо всех своих скудных детских силенок пытаясь сдержаться. Он был до того похож на пятилетнего Ванцзи, что у Сичэня закололо в висках. Лань Цижэнь тяжело вздохнул и подошел ближе, задумчиво глядя на маленького ребенка. — Это мой дядя, Лань Цижэнь. Он старейшина клана, его нужно называть шифу. — А-Юань приветствует шифу, — послушно повторил малыш и попытался поклониться, не слезая с рук главы. На губах Цижэня мелькнула тень бледной, усталой улыбки. Он перехватил у Сичэня ребенка и понес его в лесок рядом, на ходу показывая рукой, что и где находится в клане. Лань Сичэнь успокоил дыхание, нацепил уверенную и мягкую полуулыбку и вошел в цзинши. — А-Чжань… Диди был все таким же холодным и отстраненным, старался казаться теплее ради него, но Сичэнь видел его насквозь, и у мужчины в очередной раз заболело сердце от того, насколько замершим изнутри был его маленький братец. Ванцзи у него на глазах порвал длинную алую ленту для волос на две неравные части, меньшую забрал себе, а большую сунул ему в руки. — Отдай это ребенку. Пусть будет у него. И не пускай его ко мне. Скажи, что я должен побыть один. — Хорошо. Ванцзи, ты… — Все в порядке, сюн-чжан. Я буду в порядке, пока с А-Юанем все хорошо. — Церемония обретения второго имени. Дай ему имя, диди. Ты привел его в клан, тебе и называть. — Сычжуй. Вспоминать и тосковать. — Как пожелаешь. Лань Сичэнь дождался, пока брат хоть немного поправится, и провел церемонию, ощущая, как горчит на языке имя названого племянника. Но мальчик имени обрадовался и сказал, что оно ему подходит. Он тоже помнит яркого как огонек, веселого человека, его смех и улыбку, и длинную красную ленту в черных волосах, тоже тоскует по нему и верит, что когда-то этот человек к нему вернется. Сичэнь проглотил огромный ком в горле и отдал обрывок ленты Сычжую, наказав беречь и хранить. Ванцзи три года провел в затворе, сидя лицом к стене и читая бесконечные правила Гусу. Дядя приходил к нему несколько раз, с ним Второй нефрит клана Лань был приветлив и учтив, но не более. Сичэню было мучительно больно видеть брата таким замерзшим и одиноким, но он знал, что с этим одиночеством мог справиться только один человек, и он, увы, уже мертв. — Ты правда так его любил? — спросил он как-то у диди, после того, как по установившемуся обычаю рассказал обо всех успехах А-Юаня и делах клана. — Не любил, — младший отрицательно мотнул головой, и Сичэнь сердцем уловил слова, которые прозвучат дальше: — Люблю. — Диди… — Я — вдовец, сюн-чжан. И больше не женюсь, что бы там ни говорили старейшины и шифу. А-Юань мой единственный наследник. — Почему он? — Сичэнь не хотел, чтобы его голос звучал жалко, но по-другому почему-то не получалось. Следующие слова брата ударили по сердцу так больно, что мужчина едва не взвыл. — Его улыбка похожа на улыбку мамы. Он надоедливый, слишком активный и болтливый, но он никогда меня не боялся и не пресмыкался передо мной. Мы всегда были равны. Он заполнил собой пустоту, мне никогда не было холодно рядом с ним. — Ванцзи, мне очень жаль, что все так вышло. — Не надо, сюн-чжан. — Дядя был разочарован, когда узнал о старейшинах, но сейчас он понял. И он очень хвалит А-Юаня. Ванцзи, я не знаю, как вы это сделали, но он ужасно похож на вас двоих. У него твоя старательность и его любознательность. Он точно так же, как и ты, уравновешен и спокоен, но при этом смеется так же заразительно, как господин Вэй. Я рад, что ты подарил мне такого племянника. Сычжуй помнит о тебе и с нетерпением ждет, когда ты вернешься. — Спасибо, сюн-чжан. — Голос Ванцзи потеплел едва слышно, но Сичэнь всегда четко улавливал перемены в настроении брата. — Сюн-чжан, а ты не… — Нет. Я не женюсь без любви, Ванцзи. — Но ведь ты любишь, — проницательно заметил младший, окидывая Первого нефрита суровым, внимательным взглядом. Надо же, Лань Сичэнь, поглощенный заботой о диди, умудрился забыть, что связь их душ работает в оба направления. — Тот человек уже женат. — Прости. — Нет, все в порядке. — Сичэнь уже давно не чувствовал яркости и вкуса жизни, будто после поспешной свадьбы Мэн Яо что-то перемкнуло в нем, и эмоции стали ненастоящими, искусственными, неважными. — Диди, когда выйдешь отсюда, научи А-Юаня играть на цине. — Научу, — и в голосе брата вновь послышалась крохотная искорка тепла.***
А-Юань не побежал обнимать Ванцзи, когда впервые за три года увидел его на полянке с кроликами, хотя по дрожащей нижней губе и полным глазам слез было видно, насколько сильно ему хочется это сделать. Он лишь смиренно поклонился, выставив вперед руки, но Ванцзи сам шагнул к 8-летнему ребенку, опускаясь на колени и крепко обнимая его, окружая собой. — Лань Сычжуй приветствует Ханьгуан-цзюня. — Наедине зови отцом. — Голос Ванцзи чуть дрожал, и Сичэнь понял, что брат плачет. — Отец… — А-Юань произнес это слово с почти священным трепетом, скрывая исказившееся от слез, покрасневшее личико на плече Второго нефрита. — Почему вы плачете? Это из-за меня? Я был плохим? — Нет, малыш. Ты самый замечательный. Мне очень повезло с сыном. Этот заклинатель очень скучал по А-Юаню. — Отец, я так скучал! — Мальчик наконец немного расслабился и сам обнял мужчину за плечи. Сичэню очень хотелось подойти и утешить обоих, но он знал, что это время принадлежит только им двоим. Ради безопасности Сычжуя в клане они решили молчать о том, что он приемный сын Ванцзи, но мужчина все равно умудрялся вытаскивать его на выходные в Цайи и дарить подарки на праздники. Методом проб и ошибок Ванцзи учился быть настоящим отцом, и душа Лань Сичэня пела, радуясь тому, что он все-таки смог сберечь этот островок маленького, безмятежного и домашнего счастья для своего брата.***
Сичэнь хорошо помнил то, как Ванцзи тяжело пошатнулся и приложил руку к сердцу, когда Сычжуй с нежностью и трепетом провел по боку первого в своей жизни личного гуциня и тихо, ласково позвал — Синхон сидай. Алая лента. Вечная, болезненно-сладкая память о звонком смехе и нежной улыбке. — Красивый… Отец, спасибо, он чудесный! Отец?.. — Ничего, малыш. Все хорошо. — Ванцзи украдкой вытер слезы и подошел ближе, погладил 10-летнего А-Юаня по плечу и показал, как правильно нужно браться за струны. Сичэнь тихо прикрыл дверь с другой стороны и сполз на порог, впервые за прошедшие со смерти Вэй Усяня пять лет осознавая и принимая до конца тот факт, что в тот день не только Ванцзи и Сычжуй потеряли мужа и отца, но и он сам, Лань Сичэнь, потерял зятя. Подумав немного, мужчина зажег ритуальные деньги в день смерти старейшины Илина, надеясь на то, что его мятущаяся душа сможет освободиться и пойти на второй круг перерождения, ведь больше он для сына Цансэ-саньжэнь сделать уже ничего не мог. Но ран в его сердце, увы, становилось все больше. Сначала сошел с ума самый близкий и дорогой друг, Не Минцзюэ. Затем сильно заболел дядя, едва сумев выкарабкаться из лап болезни. К тому же, глава Лань старательно гнал от себя мысли о теплых глазах Мэн Яо и о нежных, трогательных ямочках на его щеках, неустанно напоминая себе, что это все принадлежит не ему. Сичэнь, как заведенный, выполнял свои клановые обязанности, пытаясь с головой утопить себя в работе и остро осознавая собственное одиночество и отчужденность не только от клана, но и от семьи. Ему оставались лишь жалкие крохи тепла, редкие посиделки с чаем и гуцинями, да изредка сквозящая в их переписке нежность. А потом, спустя целых 16 лет после того, как впервые почувствовал леденящую пустоту вместо внутреннего света своего младшего брата, Сичэнь совершенно внезапно увидел его спокойную, светлую улыбку. Услышал нотки радости в холодном голосе и мгновенно сообразил, что Вэй Усянь вернулся. Сычжуй тоже неосознанно ластился к мужчине с серой маской на лице, а Сичэнь, едва увидев хрупкую фигуру в черном ханьфу и с привычной алой лентой в волосах, чудом устоял на ногах, вцепившись в плечо первого попавшегося адепта, долго выдыхая и усмиряя фонтан из радости, облегчения, надежды и сомнения, бушующий внутри. Улыбка у Вэй Усяня осталась та же. Светлая, мягкая, и Сичэнь легко признал, что она действительно чем-то напоминает улыбку их матери. — Сюн-чжан, я хочу… — Забрать одного человека в Гусу. Конечно. Привози. — Спасибо. Сичэнь не только не противился алкоголю в Облачных глубинах, он сам рассказал Вэй Усяню историю любви их родителей, со всеми ее тяжелыми и ядовитыми перипетиями. Поведал о клейме, о наказании Ванцзи, вот только о Сычжуе пока по просьбе брата умолчал. Вэй Ин выглядел встревоженным, почти разбитым, и с болью в глазах смотрел на Ванцзи. Но Второй нефрит все равно был абсолютно и непоколебимо счастлив, он снова сиял изнутри, с искренней нежностью глядя на вновь обретенного возлюбленного. Сичэнь испытал прилив ревности и зависти, но силой воли подавил эти не достойные главы клана Лань чувства и пошел писать очередное нежное, но безответное письмо главе клана Цзинь.***
Он не верил, до последнего сомневался, что его милый, добрый, отзывчивый А-Яо мог сотворить с ними всеми такое, но факты говорили сами за себя, а им мужчина привык доверять без колебаний. На себе испытав мелодию, на которую указали Вэй Ин и Лань Чжань, Сичэнь все осознал, но никак не мог сердцем поверить в предательство самого близкого, самого родного в мире человека после брата. Цзинь Гуанъяо был его ярким весенним солнцем, тем, что в самые тяжелые времена держало Сичэня на плаву, и сейчас мужчина чувствовал, как трещит и рушится под ним устойчивая прежде земля. И когда Шоюэ вышел из спины Цзинь Гуанъяо, пробив его тело насквозь, Сичэнь уже знал, что вся его жизнь, полная бесконечных правил и заданий, закончилась в этот самый момент. — Умри со мной… — Уже, А-Яо, — сорвался с губ еле слышный шепот. Но этот маленький, хитрый ублюдок вытолкнул его из храма, даже посмертие не желая разделить с разбитым, жалким, опустошенным главой Лань. Сичэнь обессиленно опустился на ступени храма, садясь бок о бок с Хуайсаном. Одна часть его души хотела сбежать, забиться в нору, где никто никогда не найдет, вторая выла от боли и потери, от обжигающего чувства предательства и полного, всепоглощающего одиночества. А третья часть, самая маленькая и темная, желала прямо сейчас поймать слабого и мягкого А-Сана и придушить, сомкнуть руки на бледной тонкой шее и спокойно смотреть, как меркнет жизнь в огромных и до сих пор по-детски невинных глазах. — А что бы ты сделал, если бы он забрал Лань Ванзци? — Сейчас Хуайсан не играл, он лишь баюкал в руках ушамао Гуанъяо, бережно разглаживая пальцами каждую складочку на пыльной окровавленной ткани. — Я ненавижу тебя. Не прощу никогда. Но я понимаю. Прощай, Хуайсан, — только и сумел выдавить из себя Сичэнь, в который раз за свою нелепую и пустую жизнь трусливо сбегая.***
Он ушел в затвор, не желая никого больше видеть. Не пускал даже брата, хотя где-то на задворках сознания билась мысль, что Первый нефрит и глава как никогда сильно нужен клану и своей семье. Вот только сил у него больше не было даже на то, чтобы расчесать по утрам самому себе волосы. Сичэнь плакал, тосковал, ненавидел и поедом ел себя за то, что не рассмотрел, не упредил, не помешал. Опоздал со своими хвалеными добром и всепрощением. Хотел простить — и наталкивался на память об окровавленной спине Ванцзи и его пустых, равнодушных глазах. Хотел понять — и осознавал, что не смог бы так поступить даже из мести. Хотел забыть, но кошмары не давали уснуть, и Шоюэ каждую ночь выходил из спины Гуанъяо, а Сичэню казалось, что из его. Дядя молчал. Лишь изредка приходил играть на гуцине под порог удаленного дома Лань Сичэня. Вскоре к нему присоединился второй цинь, и Сичэнь узнал виртуозную и выверенную игру брата. Спустя две луны циней стало три, а спустя еще две недели в мелодию вплелся тонкий перелив флейты. Он стал отвечать. Медленно, через силу, сбиваясь и прерываясь, но он начал отвечать, через музыку передавая свою боль, тоску, отчаянье, отчужденность, и все еще трусливо не решаясь открыть дверь. Через неделю в мелодию вплелись еще один гуцинь и пипа. Еще через раз гуциней стало на два больше, и добавилось нежное вкрадчивое звучание бамбуковой флейты и мягкий перезвон колокольчиков. Сичэнь прервал мелодию, подошел и решительно распахнул дверь. Почти на самом пороге сидели Сычжуй и Цзинъи спина к спине, с двумя гуцинями на коленях. На перилах веранды боком устроился Вэй Усянь, держа в руках обычную деревянную флейту, к его ногам прижался спиной Лань Чжань с Ванцзи на коленях. Слева живописной группой расположились Лань Цижэнь, Лань Сыюй и Лань Мао, родители Цзинъи. Замер на вдохе Вэнь Нин, расширенными глазами глядя на Сичэня. В его пипе не было духовных сил, но он все равно старался за двоих, поддерживая мелодию и вкладывая душу. Чуть поодаль с одинаковыми неприветливыми выражениями на лицах сидели Цзинь Лин и Цзян Чэн, которым доверили колокольчики. Не Хуайсан медленно отвел о губ простенькую бамбуковую флейту и открыл глаза. — Какого… — Мы рады, что глава Лань вышел из затвора, — первым подал голос почему-то Цзинь Лин. Сычжуй вскочил и поклонился, а потом, не обращая внимания на удивленный вскрик Цзинъи, подошел совсем близко и обнял растерянного Сичэня, крепко прижимаясь к нему всем телом. — Шушу, шушу, ты вернулся! Он никогда его так не звал, даже в детстве, и это признание выбило у Сичэня весь воздух из груди и мысли из головы. — А-Юань… — Он робко, несмело обнял парня в ответ, поглаживая по пушистым черным волосам и чувствуя, как под его ладонями расслабляются напряженные плечики племянника. — Сюн-чжан, ты вернулся. — Ванцзи тоже встал, убрал гуцинь неуловимо изящным взмахом сильной руки, подошел ближе и обнял его, укрывая длинными рукавами. Вэй Усянь всхлипнул, и сразу три руки протянулись к нему, в одной из них Сичэнь с удивлением опознал свою. Темный заклинатель легко спорхнул со своей жердочки и подлетел к ним, почти не касаясь ногами пола, впечатываясь, вплавляясь всей своей неуемной, кипучей энергией в их спокойный, глубокий и тихий ланьский омут. Сичэнь ощутил, как что-то очень важное и нужное растекается в его сердце приятным, покалывающим теплом. Когда они расцепили руки, Ванцзи нежно стер рукавом слезы со щек Вэй Усяня, на что младший мужчина счастливо прижмурился, как ребенок, хватаясь за крупную ладонь избранника. Сычжуй обменялся взглядами с Цзинь Лином, и юный глава клана Цзинь безропотно поднялся, подходя ближе и беря Сычжуя за руку. Лань Цижэнь крепко обнял Сичэня, и мужчина по слегка поникшим плечам и стальным мышцам, словно задеревеневшим под его руками, почувствовал, насколько тяжело дяде дались последние годы. — Я могу понять, зачем здесь дети, диди, Вэй Ин и шифу. Рад видеть госпожу и господина Лань, искренне благодарен главе Цзян и Призрачному генералу. Но зачем здесь ты? Сичэнь выпутался из рук дяди и подошел к Хуайсану, спустившись по чуть скрипучим ступеням к заклинателю, одиноким столбом стоящему прямо под крыльцом. Залитый ярким лунным светом, с длинной черной гривой тяжелых на вид волос и бледной, словно вечность не видевшей солнца кожей, глава Не казался ему хрупким и эфемерным призраком. Хуайсан даже не поморщился от немного грубого и пренебрежительного тона Сичэня, открыто и спокойно глядя главе в лицо, для чего ему пришлось ощутимо запрокинуть голову. — Я думал, что месть поможет мне успокоиться и обрести смирение. Но это не так. В тот день ты потерял возлюбленного, а я потерял второго брата. Предателя, кукловода, лицемера, убийцу, но — брата. Давай будем скорбеть о нем вместе, Лань Сичэнь? — Ненавижу тебя, — Сичэнь поднял руку и почти без замаха отвесил Хуайсану сильную пощёчину, разбив ему губу, но прежде чем кто-либо успел вмешаться, глава Не поднял руку, упреждая заклинателей от резких движений. Посмотрел Сичэню в глаза, спокойно и прямо, и по его милому лицу скользнули две маленькие прозрачные слезинки, прожигая сердце главы клана Лань не хуже клейма. Со сдавленным стоном Сичэнь притянул младшего в свои объятия, зарываясь лицом в плотное серое ханьфу, пахнущее пеплом и ежевикой. И Сичэнь, и Хуайсан знали, что Второй нефрит все еще не простил, что им обоим до сих пор ослепительно больно от того, что они сделали и чего не сделали. Но Хуайсан уже был в руках Сичэня, плачущий, маленький, усталый. Такой же, как сам Лань Хуань, и мужчина расслабился, успокаиваясь и крепче обнимая своего «почти врага».***
Вэй Ин и Лань Чжань поженились в январе, за день до дня рождения Ванцзи. Сычжуй поехал к Цзинь Лину в Ланьлин, якобы чтобы помочь другу с неотложными делами, да так там и остался. Цзян Чэн женился на женщине-целительнице из клана Лань, так что Призрачный генерал неожиданно оказался единственным толковым и опытным лекарем на весь Гусу Лань. Цзинъи признали наследником ордена Лань, как ближайшего кровного родственника главы, не состоящего в браке с мужчиной, и для парня начались тяжелые деньки, полные бесконечной подготовки и муштры. Сам Сичэнь совершенно неожиданно нашел утешение в хищных глазах, нежной улыбке и изящных запястьях главы Не. Они долго бродили по Гусу, молчали, обходили стороной Мэн Яо в разговоре, но часто упоминали Минцзюэ, пересказывая друг другу забавные истории или делясь опытом руководителей кланов. Однажды, когда они гуляли так по Облачным глубинам, Не Хуайсан неловко поскользнулся на камне у водопада и едва не упал в воду. Сичэнь успел подхватить его на чистых рефлексах, заглянул в огромные, испуганные глаза младшего и сам не заметил, как наклонился к его губам, жадно слизывая с них удивленный вздох. Но Хуайсан почему-то не только не стал препятствовать, он еще и сам передвинул свои руки Сичэню на шею и лицо, добровольно лишая себя опоры и полностью доверяясь мужчине. Первый нефрит прекрасно знал, что Хуайсан боится боли, холода и не умеет плавать, а в этом месте как раз было очень глубоко и опасно из-за острых камней, устилающих дно. Мысль отпустить тонкую талию мелькнула лишь на мгновение, Сичэнь раскрутил Хуайсана в другую сторону и в обнимку с ним упал на жесткие камни на берегу, почти тут же перекатываясь и накрывая главу Не собой. Запах ежевики кружил голову, Сичэнь зарылся в волосы Хуайсана рукой, обнимая, вжимая его в себя до боли, но младший мужчина и не думал мешать, позволяя делать с собой все, что только Сичэню захочется. — Это масло для тела такое, да? — Любопытство пересилило, и глава Лань все же решился задать тревожащий его вопрос, мягко прикусывая хрящик на ухе Хуайсана. -А? Ты о чем, Сичэнь-гэ? — Твой запах. Ты ежевикой пахнешь. И пеплом, совсем чуть-чуть. Хуайсан выглядел удивленным, высвободил ладонь, поднес к шее, потер и понюхал, пытаясь уловить тот самый запах. — Я не чувствую. Ты уверен? — Уверен. А впрочем, плевать. — Глава Лань вновь приник к его шее, жадно слизывая понравившийся привкус, и Хуайсану стало не до разговоров — мужчина выгнулся под Сичэнем, прижимаясь крепче, развел ноги, обнимая Лань Хуаня всем телом, скрещивая лодыжки за его спиной. Он был сладким, но в то же время слегка горьким на вкус, а еще нежным, мягким и тянулся за поцелуями, безмолвно прося ласки. В тот раз они не зашли дальше торопливых и жадных поцелуев — не было масла, да и на камнях было достаточно жестко для нежной, тонкой кожи Хуайсана. Сичэнь, уже вернувшись к себе, поднес руку ко рту, только сейчас в полной мере осознавая, что только что целовал человека, который убил любовь всей его жизни, используя при этом самого же Лань Сичэня. Но терпкий вкус оставался на губах, даже после того, как мужчина несколько раз тщательно умылся и прополоскал рот. Руки помнили, насколько тонкой и хрупкой была талия Хуайсана, а пальцы — насколько нежна и ухожена кожа на шее и ладонях главы Не. Сичэнь промаялся неделю, пока наконец не решился полететь в Цинхэ Не с дружеским визитом. Ванцзи молча кивнул ему на дверь, когда он пришел просить брата подменить его на посту главы клана. Вэй Усянь из-за спины мужа посоветовал взять побольше теплой одежды, и Сичэнь растерялся, не зная, зачем ему летом нужны теплые вещи. Он искренне хотел просто поговорить и прояснить ситуацию, которая сложилась между ними, но едва сошел с меча и увидел сонного, слегка растрепанного и до одури мягкого Хуайсана, вылезшего встречать его ранним утром на плац, не удержал себя в руках и вновь приник к теплым губам младшего главы прямо на глазах у половины жителей Нечистой юдоли. Хуайсан охотно ответил, обнимая его сразу двумя руками за шею. — Пойдем, Сичэнь-гэ! Я заварю тебе мой личный травяной сбор и покажу последние веера. — Не обращая ни малейшего внимания на замерших в нерешительности слуг и даже одного старейшину, Хуайсан ухватил ладонь Сичэня и потащил его по направлению к своим покоям. Разумеется, они выпили чаю, чинно и благовоспитанно, как и полагается главам двух великих кланов. Потом посмотрели коллекцию вееров Хуайсана, десять из которых он разрисовал лично, а потом Сичэнь на собственной шкуре узнал, каким ненасытным, жадным и совершенно разным может быть Незнайка, ведь до постели они так дойти и не успели. Сичэнь просто-напросто подхватил младшего под бедра, прижимая спиной к стене, и весь мир перестал иметь значение, растворяясь в волнах сладкого запаха и в тонких, немного жалобных стонах главы Не. Трехдневный визит незаметно перерос в недельный. Недельный — в 15-дневный. Наконец, Сичэнь с трудом оторвал себя от Хуайсана и все же прилетел обратно в Гусу. На пороге его встретил Вэй Ин, вручил мешочек цянькунь, заговорщицки подмигнул и якобы просто так похвастался, как хорошо Ванцзи справляется с новыми обязанностями. Брату хватило одного взгляда на шею Сичэня, где из-за белого опрятного ворота проглядывал край крепкого засоса. Лань Чжань слегка улыбнулся, и на душе у очень смущенного и потерянного Сичэня стало легче. Он собрал немного своих вещей, попрощался с дядей и с чистой душой вылетел в Цинхэ, надеясь лишь на то, что рядом с вечно суетящимся главой Не сможет обрести столь желанный покой. В мешочке цянькунь, куда они вдвоем с Хуайсаном заглянули уже поздней ночью, лежа на уже давно ставшем их общим ложе главы клана Не, обнаружились несколько флаконов с дорогим, тягучим и прозрачным маслом для постельных утех, моток длинной белой прочной, но очень приятной на ощупь веревки и веер, с лицевой стороны которого была тщательно прорисована Нечистая юдоль, а с тыльной — главное поместье Гусу Лань. Хуайсан повертел веер в руках, оглянулся на Сичэня, глядя робко и почти затравленно. Мужчина тут же сел, обнимая младшего со спины. — Если тебе не нравится, мы можем его спрятать. — Нет, нет, все хорошо. Он потрясающий. Я просто… я не думал, что все обернется вот так. Что я смогу быть счастливым после смерти дагэ. Я чувствую вину, но и счастье тоже. Сичэнь-гэ, ты ведь меня не бросишь? — А-Сан, я… — Он хотел объяснить, что у него остались дела в Гусу, что он глава и не может вот так просто, по своей прихоти пропадать на длительное время, бросив все важные и сложные дела на младшего брата, который, к слову, совсем недавно женился сам. — Пожалуйста. У меня совсем никого нет, кроме тебя. Хуайсан выпустил из рук мешочек, чтобы обнять Сичэня поперек груди, и на белые простыни выпал последний подарок, увидев который, Первый нефрит резко изменился в лице. Хуайсан почувствовал напряжение, сковавшее мощное тело главы Лань, оторвал голову от его плеча. Заметил блеск в складках простыни и аккуратно поднял небольшую серебряную серьгу с крупным камнем бирюзы. — Сичэнь-гэ? Что это? — Сережка мамы, — горло мужчины нещадно драло от сдерживаемого крика. Все вещи, оставшиеся после смерти Лань Фумэн, были опечатаны и заперты в личных покоях Лань Цижэня. По правде говоря, Сичэнь почти не помнил украшений матери, но эти серьги он запомнил на всю жизнь — крошечный, годовалый Лань Чжань, едва увидев на матери интересные камушки, тут же потянул их в рот, радостно лепеча, чем вызвал яркий, звонкий смех Лань Фумэн и целый фонтан из ее нерастраченной нежности, любви и радости. Хуайсан заметил потерянный, влажный взгляд Сичэня и осторожно, кончиками пальцев прихватил украшение, вкладывая его в дрожащую ладонь Лань Хуаня. Погладил по щеке, стирая слезы, и эти мягкие, до боли трепетные и бережные касания мгновенно напомнили мужчине ласковые руки матери. — Нет, А-Сан. Она твоя. — Сичэнь погрел камень в руках, поцеловал, в тщетной надежде уловить отголоски запаха матери, и вложил в мягкую ладонь главы Не, накрывая сверху его же пальцами. — Это дядино благословение на наш с тобой брак. — Ты… Сичнь-гэ, ты… — В глазах Хуайсана тоже появились слезы, и Сичэнь, преодолевая оцепенение и внезапно напавшую робость, улыбнулся, погладив его по голове, как ребенка. — Не Хуайсан, ты выйдешь за меня? — Подожди немного. Хуайсан соскочил с кровати, зажав сережку в кулаке. Подбежал к сундуку у стены, закопался в него, что-то ища. С торжествующим вскриком достал оттуда какой-то тонкий и мелкий предмет, оказавшийся иглой, а также настойку, даже издалека пахнущую алкоголем. Зачем-то помазал ухо, и прежде чем ошарашенный Сичэнь успел вмешаться, Хуайсан накалил до красноты иглу и пробил сам себе мочку уха. Вновь смазав прокол настойкой, мужчина зашипел, пережидая боль, протер украшение и, подойдя к зеркалу, аккуратно вдел в полученное отверстие серьгу. — Я обещаю, что буду ее беречь, Сичэнь-гэ! Сичэнь-гэ?.. Сичэнь встал, на деревянных, едва гнущихся ногах подошел к настороженно замершему у зеркала Хуайсану и опустился перед ним на колени, обнимая за талию и утыкаясь лицом в солнечное сплетение. Руки младшего зарылись в его волосы, массируя голову, Хуайсан всхлипнул и прижал его к себе крепче. Когда Первый нефрит все же смог встать, глава Не тут же утянул его в поцелуй, долгий и глубокий, пронизанный нежностью и взаимным желанием. Они не сказали за эту ночь больше ни слова, предпочитая выражать свои чувства языком жестов и трепетных касаний. Когда усталый и обессиленный после долгой ночи Хуайсан вытянулся на спине прямо под боком у Сичэня, мужчина поднял тонкое запястье, поцеловал, ловя губами сбитый, ускоренный пульс, и повязал ленту аккуратным бантиком, завершая старинный Ланьский обряд.***
Они оба прилетели в Гусу, чтобы обсудить подготовку к свадьбе, и Сичэнь, сидя в цзинши прямо напротив своего улыбчивого и искрящегося энергией зятя, с восторгом и удовлетворением заметил, как ярко блестит серебряная сережка с маленьким камнем бирюзы в левом ухе Вэй Усяня.
