Бездна под городом

Добравшись до примеченного с утра места, Жаргенев нырнул, и Намира вслед за ним, пару раз щекотно проведясь коготками по его ступням задних лап. Дёрнув ими и послав ей в шерсть несколько мелких пузырьков, семуран-городничий отмахнулся хвостом и поплыл вниз быстрее. У расщелины он остановился, осматриваясь уже при свете от кристалла, пусть шёл он недалеко и был достаточно тусклым, но перед собой можно было увидеть путь. Разлом уходил вглубь, под берег, туда, куда свет от кристалла не попадал. Пространства между скалой и песком было совсем немного, поэтому можно было кое-где и застрять. Жарегнев обернулся к Намире, проверяя, готова ли она следовать за ним, и, для быстроты перемещения отталкиваясь от поверхностей, направился вперёд, выбирая наименее узкие участки. Тяжело нависшая скала вселяла сильный дискомфорт, но рядом с подругой он проявлялся слабее. Намира неуверенно, но достаточно упорно следовала за супругом, взяв его хвост в одну лапку, чувствуя себя немного спокойнее, стараясь двигаться аккуратней, чтобы не задеть головой скалу. Проплыв ещё немного, Жарегнев понял, что ход даже и не думал заканчиваться, но всё здесь изменилось: постепенно на скале стали заметны кристаллические образования и выемки, говорящие о том, что где-то дальше может быть грот. Но его пока не было видно. Воздуха уже не хватало, и драконы понимали, что проплыли достаточно много, а развернуться в обратную сторону тут не слишком удобно. В лёгких стало нагнетать беспокойство. Дальше Жарегнев продвигался всё менее уверено, и его останавливал даже собственный организм. Когда преодолеваешь длинные подводные туннели, ни в коем случае нельзя предаваться панике, но именно это с ним и происходило. Движения из плавных становились всё более резкими и всё чаще случайными, хотя со стороны не менее грациозными, мягкий живот сокращался, но Жарегнев всё равно не мог долго удерживать в себе воздух, в котором оставалось всё меньше кислорода, и начал невольно его выпускать через пасть и ноздри, глазами провожая пузырьки до скалы. Духота постепенно заполняла всё тело теплом, особенно чесалось в груди, а зрение стало расплываться. Нервы не выдержали нагнетённой удушьем клаустрофобии и семуран, обернувшись с жалостным мычащим бульканьем, застыл на месте, не зная и не решаясь выбрать, плыть ли дальше в неизвестность или попробовать прорваться назад. Тёмная тоже металась, чувствуя, как её воздух заканчивается. Она сначала дёрнулась к своей паре, не успев остановиться, и мягким и тёплым носиком уткнувшись в мошонку Жарегнева, пустив в шёлковый мех пузырики воздуха, приятно тревожа самца между лап. Мягкие и чуть щекотные пузырьки вместе с тёплым надавливанием носа лишили Жарегнева контроля над телом. Зарычав пузырями в душном удовольствии, он выгнулся насколько позволяли тесные стены, и в результате ушибся спиной и пропорол носом песок. Пока беззащитный разум не начал расплываться, задними крылатый оттолкнулся от плечей самки, чтобы набрать потерянную скорость, и как мог быстро припустил вперёд, отталкиваясь передними от песка и наклонив голову, чтобы не стукнуться ей о скалу в бешеном спазме агонии, воспламеняемой страхом и страстью. Намира отчаянно гребла задними лапками, стараясь догнать Жарегнева, но агония от нехватки кислорода сильно пугала её, отчего она выпускала ещё больше драгоценного воздуха, но при этом догоняя спутника. От каждого её движения шёлковый мех внизу живота плавно развевался, колыхаясь и маня к себе... Носиком она снова коснулась мошонки и стержня, лапками хватая задние Жарегнева, тыкаясь и всем своим видом умоляя плыть назад, доставляя самцу неописуемую радость и тепло, невольно массируя его стержень через мех и разминая носиком яички. Страх Жарегнева внезапно удвоился, ведь к тесноте и духоте прибавилось то, что его резко и отчаянно хватали за лапы и очень успешно возбуждали. Затуманенные глаза расширились, взгляд расфокусировано гипнотизировался вылетевшим из распахнутой настежь пасти пузырящимся облачком, задние резко дёргались, вырываясь, а передние зацарапали воду перед ним, словно пытаясь поймать выпущенный воздух почти без кислорода, но такой нужный сейчас. Но для промежности адреналин словно заменял кислород, и его было много, перетягивание сухожилий на задних и тупое нежное давление между лапок выгоняли стержень наружу, прямо под вытекающие из самочки пузырьки. Хвост суматошно и хаотично бился сзади, постоянно задевая бедную Намиру по бокам, животику и даже под животиком, немилосердно, но невольно щекотя сумбурным дрожанием кисточки. Намира дрогнула от этого хвостика, теплее прижавшись носиком к промежности, невольно растирая самцовый кончик сквозь мех и до духоты согревая мошонку тёплым носиком, пуская пузырьки воздуха по промежности и животу, передними стараясь показать, куда развернуться, пытаясь повернуть его лапы. Пузырьки, пробираясь вверх по изгибам измученного тела, ворошили белоснежную шерсть на брюхе и, гладко поглаживая, слегка щекотали, как множество ласковых пальчиков, игравшихся с втянутым мягким животиком и горячим междулапьем. Это сильно бы заводило даже в обычном состоянии, а когда Жарегнев был полностью лишён свежего воздуха, лёгкие и лапы бунтовали, удовольствие неимоверно усиливалось, так что он только мог мотать головой из стороны в сторону и тоненько жалобно скулить, мелодично выпуская игривые пузырьки в растрёпанную гриву. Бёдра инстинктивно распахнулись для ласки, одна передняя зажимала ноздри, другая душно ворошила пушистый мех на шее. Тело его не держалось, и Намира могла его легко развернуть за задние с поджатыми пальчиками, но её отвлекала кисточка, сильно крутанувшаяся у щёлки и чуть в неё вошедшая. Намира хихикнула, забурлив и выпустив в мех Жарегнева очередную вереницу пузырьков, поджав ушки от случайного, но очень приятного прикосновения. Носиком Тёмная продолжала подталкивать в нужную сторону, помогая лапками, невольно натирая любимому стержень и разминая мошонку. Но лапы Жарегнева бились во все стороны, и пузырьки его становились всё мельче, глаза, закатываясь, видели только немилосердно давящую скалу, а поверхность и воздух были очень далеко... Стержень стоял, принимая нежнейшие прикосновение выпущенного Намирой воздуха, лапки дёргались от щекотки пузырьками, но за них всё равно было можно его развернуть, особенно когда он, тихо вереща, выпрямлялся почти в струнку, даже хвост заталкивая чуть дальше в промежность самочки. Намире это добавило прыти, отчего она, со слегка раздвинутыми от удовольствия задними лапками, продолжила подталкивать, жарко разогревая носиком и потираясь им между яичек, самым кончиком нежно касаясь стержня, выпуская в него пузырьки. Бьясь в агонии, но всё ещё сохраняя указанное направление, Жарегнев поплыл, не различая дороги - только бесконечная плоскость между песком и скалой и конечный, кончающийся запас жизни в груди... Совершенно потеряв ориентацию, семуран грёб, подгоняемый невыносимыми без воздуха ласками, этим воздухом совершаемыми, и тугим давлением пушистого носика. Стягивающий страх погибнуть в безвестном месте, так далеко от поверхности, под собственным городом, непостижимо распалял удовольствие, жажда жизни вырывалась хаотичными судорогами, утомлённые духотой нервы отчётливо доносили до усталого мозга каждое лёгкое прикосновение воды, пузырьков и самочки, неимоверно доводя. Хвост вошёл совсем глубоко и метался там, доводя подругу до того же состояния, такого же сладкого, блаженного утопления... Намира, не вытерпев такой томящей ласки, дёрнулась и сжала хвостик внутри себя, нежно потираясь о мошонку и кончик стержня, жмурясь и улыбаясь, радуясь нахлынувшему удовольствию и теплу, приятно греющему её носик. Сам Жарегнев в этот момент уже тоже не выдержал и, расслабившись, вместе с последними пузырями выплеснул из себя всё хранимое семя, часть из которого попало на мордашку жены.