Спасители

Тишина. Люди на улицах говорят друг с другом. Пластинка для кого-то поет. Она это слышит, но у нее тишина. Поговорите со мной. Посмейтесь. Надо мной. М…Майло? Ах да. Тебя я ведь тоже… пиу-пиу. Дорожки света на воде дрожат, корчатся, скачут. Бесконечные хохочущие рыдающие рты. Вверх-вниз, вверх-вниз. А впереди горит одинокая красная точка. Луна. Шаг, еще шаг. Вода-луна обнимает, успокаивает. Не плачь. Ха. Ха-ха-ха-х… Вода мягко закрывает уши и глаза. Не слушай их, не смотри. Не бойся. Все хорошо. Все идеально. *** Она стояла в воде, тощий ребенок-пугало в слишком широком и явно чужом плаще на плечах, который плыл за ней по поверхности в радужных химических пятнах. Если она решит напасть, у него будут проблемы, нога еще в бинтах, на финты и маневры его не хватит. Но она зашла слишком глубоко, чтобы суметь двигаться быстро, и Экко рискнул, наклонился и пустил ховерборд вперед. По воде протянулась зеленая лунная дорожка отблесков двигателя. Джинкс его не замечала, медленно шла дальше в глубину. Плащ надулся пузырем у нее за спиной, одна мокрая коса свернулась на нем, как ящерица. Что она решила устроить? Поплавать? Еще больше отравить Пилт какой-нибудь мерцающей дрянью? Или тут у нее встреча с кем-то из химбароновских зверюг? Потому она и была чуть не самым жутким орудием Силко — невозможно угадать, что она сделает, а значит, невозможно подготовиться. И в этот раз Джинкс снова застала его врасплох. Она остановилась, уже так глубоко, что над поверхностью виднелась одна голова, постояла немного, махнула руками, утопив плывший следом плащ. И нырнула. Экко застыл, глядя на опустевшую воду внизу, на темный берег впереди и сзади. Тренированный внутренний голос включил успокаивающий отсчет: раз, два, три… Да что она делает? Заметила кого-то, скрылась из вида? Или заметила его и сейчас швырнет из-под воды какую-нибудь хитровыдуманную гранату? Понял он на сорок шестой секунде. Ногу прошило болью от резкого рывка, ховерборд со свистом упал в пике и выровнялся возле самой поверхности, в нос ударил кислый запах ядовитой воды, и Экко прыгнул в реку. Глаза протестующе закрывались, спасаясь от жжения, в почти непроглядной черноте на поверхности тлела зелень затухающего двигателя. Единственный ориентир: нужно плыть не туда. Руки загребали пустоту, воздух в груди сгорал ужасающе быстро, и мрак перед глазами уже зацвел красными пятнами, когда пальцы наткнулись на ткань. Экко схватился за нее, потянул, изо всех сил заработал ногами, плывя наверх. Вроде бы. Тьма лопнула, выпустила его под холод и воздух. Он ухватил краем еле открывшихся глаз полосу огней и поплыл туда, таща следом безжизненную бледную тяжесть, опутанный ее длинными косами, как змеями. Болело все, когда ноги все-таки зацепили дно, и Экко, кашляя, встал, поволок Джинкс к берегу. Оба свалились на камни, и шестьдесят три секунды Экко выкашливал нутро и пытался вдохнуть. Удержав в легких первый глоток воздуха, он сплюнул кислым и песочным, проморгался и наклонился к Джинкс. Холодной и неподвижной. Неопасной. Можно положить конец ее преступлениям. Отомстить. Остановить ее раз и навсегда, эту жуткую, безумную… Да можно просто оставить ее тут и уйти! Но он уже не убил ее на мосту, думал Экко, когда тянул Джинкс сесть и свеситься через его колено, выжимал из нее проклятую воду, выдыхал в ее синие губы свой собственный воздух. Он уже не предотвратил то, что творилось теперь. Сделать что-то еще хуже она просто не сможет. Для смерти поздно, остается жить. И она ожила, хрипло и громко вдохнула, закашляла, и Экко вскочил и попятился так быстро, как позволяла нога, исчез в темноте, пока следом за Джинкс не воскресли ее повадки и он не поплатился собственной шкурой за очередную слабость. За то, что сколько бы людей она ни загубила и как бы он себя за это ни ненавидел, у нее все равно самые красивые глаза. Какого бы они ни были цвета. *** Пятна света, нечем дышать, а вокруг зеленые-синие блестки. Как тогда… И снова больно и страшно, но получилось же! Теперь все кончится! Нет. И снова жалкий, жалкий звук хлюпающего дыхания, ошибки. Уходящих шагов. Побежать бы следом, но мокрое липкое пальто придавливает к земле утопленной тяжестью, обнимает холодно, как мертвец. Опять одна. Опять, опять, опять, о… Не плачь. Не плачу. Это кто-то другой. *** Тимо побеждал своих врагов без единого синяка, говорил забавные слова, когда было страшно, и всегда знал, как быть. Рен думала, что вырастет и тоже будет как Тимо. И как папа. Но Кловер, Джони и Сэм сказали, что ее папа никогда не был героем. А мягкого Тимо они отняли и выбросили в лужу во дворе. Когда папу унесли в то место со статуями и именами, она плакала и принесла ему красивые белые лилии, как его погибшим солдатам. «Попрощайся, Рен», сказала ей дама-опекунша, и она попрощалась. И понимала, что папа больше не придет, что это насовсем. Но когда дети в приюте шипели ей, что он был предателем и продал их город злодеям из Линий, это все как будто случилось опять. Как будто тогда он еще не умер, не ушел от нее насовсем, а вот теперь — да. Рен прижимала к себе мокрого Тимо, пыталась оттереть грязь с его светлой шерстки, но вода в реке только пачкала еще больше. Ничего нельзя сделать. Ничего не спасти. Уже было совсем темно, когда Рен отправилась в обратный путь. Дома вокруг казались незнакомыми и слишком огромными, они нависали над ней злобно и грозно, как Кловер с друзьями. Это был не тот светлый красивый город, который охранял папа и в котором всегда было не страшно. За ней как будто кто-то крался, в темноте за спиной звучали шаги, окна светились жуткими глазами чудовищ. Рен шла быстро как могла, спотыкаясь и скользя на размазанных по камням мокрых мертвых листьях, но что-то позади догоняло, приближалось, и она не выдержала и бросилась бежать. Запнулась и упала, ободрала ладони и коленки, помчалась дальше, с трудом разбирая дорогу сквозь панику и темноту. Прутья ограды приюта возникли внезапно, она затрясла их, заливаясь плачем, и только когда на ее голос прибежала госпожа опекунша, поняла, что руки у нее пустые. Тимо упал, остался где-то на улице. Ее отругали, отправили мыться и спать, и Рен до самого утра дрожала под одеялом от рвавшегося наружу плача и прижимая к себе скомканную подушку вместо Тимо. А утром она проснулась и увидела, что ее одежда пропала. Спальня уже была пуста, другие девочки ушли на завтрак, но она пойти не могла, так и осталась сидеть под одеялом в ночной рубашке. Хорошо было бы совсем не просыпаться… Ее взгляд упал на маленький холмик в ногах кровати. Под одеялом там что-то лежало. Кловер с подругами подложила какую-то гадость?.. Крыса, там мертвая крыса, поняла Рен. Они ведь все время обзывают ее крыской… Тимо бы не испугался. А она потеряла его, бросила. Она это заслужила. В глазах и в носу щипало, когда Рен обреченно подняла одеяло. И увидела не крысу, а кролика. Игрушечного и розового кролика, потертого и старенького, но мягкого даже на вид. Она растерянно взяла его в руки, и кролик мягко-мягко ткнулся головой ей в ладонь, длинные уши покачивались на весу. На одном было что-то написано. Рен погладила тряпичное ухо с торчащими ниточками, посмотрела в пуговичные глаза кролика и улыбнулась. Пусть он тоже устал и изорвался, у него все равно остался цвет! Осталось имя. Она вытерла слезы и прошептала: — Привет, Вайолет! Чтобы кролика не отняла Кловер и другие, днем Рен прятала Вайолет в пододеяльнике и доставала только когда оставалась в спальне одна или не сомневалась, что остальные уснули. То, что у нее есть этот тайный друг, грело так, как будто игрушка всегда была с ней. А неожиданное появление Вайолет оказалось не последним чудом. Пару дней спустя Рен проснулась и обнаружила у себя на подушке светящийся леденец, а еще через день — закутанный в салфетку пирожок с персиками. Она съела эти чудеса под одеялом, очень счастливая несмотря на все страшилки госпожи опекунши, что от сладкого заболят зубы. Какая разница про зубы! У нее ведь есть друг. — Эй, крыска! Что такая довольная? Кловер всегда задирала ее больше остальных, но сегодня Рен было почти совсем все равно и не страшно. Она сделала вид, что не услышала и не заметила стукнувший ее в плечо бумажный комок, и молча села за свою парту. А когда учительница спросила про цифры на доске, вскинула руку и первой сказала правильный ответ. Этому удивилась даже сама наставница: раньше Рен сидела тихо и не подавала голос. Конечно, за это ей пришлось расплатиться — когда после обеда их отправили погулять в саду, Кловер толкнула ее так, что Рен с размаху плюхнулась на грязную дорожку, а Берта наступила ей на юбку и не давала подняться, пока им не надоело стоять там и хихикать. Берта была крепкая и большая, у нее не вырвешься, Рен это знала. Пришлось идти в дом тихонько, чтобы учителя не заметили и не отругали за грязную одежду, и оттирать юбку в неудобном слишком высоком умывальнике. За этим ее застала госпожа-опекунша. — Опять извозилась? — вздохнула она с незлой, но жестокой усталостью. — Что за ребенок… Рен почти-почти сказала ей про Кловер и Берту, но что-то помешало. Опекунша здесь одна на всех, для тех девчонок тоже. Зачем ей помогать Рен? Она не ее мама. Или папа. Которые любили ее, любили же? Хоть что-то ведь она про них знает, хоть что-то же было правдой! — Извините, госпожа, — пробормотала Рен, комкая мокрую юбку. — Я упала. Вечером, осторожно приподняв одеяло, чтобы никто не заметил, Рен обнаружила целую дюжину конфет в шуршащих цветных обертках. Их было так много и они шелестели так громко, что она испугалась почти так же, как обрадовалась: заметят ведь, сейчас спросят, что такое у нее хрустит!.. Но пронесло. Она спрятала конфеты под подушку и, сунув одну за щеку, уснула с мыслью, что их с Вайолет друг, наверное, видел, как она хорошо ответила на математике, и принес ей такой большой подарок. Рен проснулась от крика и не поняла, от чьего. Может, от своего. Лицо болело, а над кроватью нависала Кловер с намалеванным от щеки до щеки зубастым оскалом из светящейся краски и до лысин обкромсанными кудряшками. — Это ты сделала! — крикнула она, за ее спиной возникли полусонные и напуганные лица других девочек. — Дрянь мелкая! Крыса! Пальцы Кловер рванули Рен за волосы, ее вытащили из-под одеяла на пол, окружили. Яростный визг, выкрики угроз и ругательств, кто-то наступил ей на пальцы, а голова как будто вот-вот оторвется. Берта что-то прошипела у Рен за спиной, и Кловер захохотала как будто залаяла. — Дай ножницы! И никто не вмешался. Никто. Никто. Рен извернулась и укусила Кловер за руку. Вопль, хватка в ее волосах ослабела, и она вырвалась, врезалась в кого-то, толкая и брыкаясь вслепую, бросилась бегом, спотыкаясь и с ужасом чувствуя, что если упадет, то ее просто убьют. Глаза лезли на лоб, но ничего толком не видели, она неслась неведомо куда: дверь, темный коридор, лестница, еще дверь, еще лестница, и следом — топот и крики. — Где она? Сюда же бежала! Рен не дыша вжалась в угол, зажмурилась, потому что казалось, ее глаза светят страхом в темноте чердака. — Выходи! Выходи, мы же знаем, ты тут! Звякнула кольцами отдернутая штора на окне, кто-то громыхнул дверцами шкафа, открыл ящики у стены. — Выходи, Рен! Вечно тут не просидишь! Еще шорох, стук, шаги. А потом тишина. Не решаясь выйти, Рен осталась сидеть в своем укрытии. Квадратик света из окна медленно полз по пыльному полу, вытягивался, бледнел, пока совсем не погас. На улице стемнело. Она пропустила обед, ее будут ругать. А потом будет ночь, и Кловер с остальными найдут кролика, или отрежут ей волосы, отнимут одежду или еще похуже. И она ничего не сможет сделать. Никогда. Слезы текли по лицу, но Рен не всхлипывала, молчала. Если она ничего не способна сделать, то, может, ее на самом деле и нет? Сколько она так просидела, Рен не знала. И не знала, зачем встала и выбралась из своего угла. Ей было уже не страшно, и разбитый нос болел как будто не взаправду у нее. И все остальное произойдёт тоже не с ней, и значит, ей все равно. Рен побрела к двери, но какой-то шорох за спиной заставил ее остановиться. Кловер или кто-то из ее подруг затаились тут? Рен шагнула на звук и все-таки испугалась, громко вздохнула раскрывшимся ртом: в темноте впереди действительно кто-то стоял. Высокий, выше здешних девчонок, с двумя длинными-длинными косами, прямо как уши у ее кролика. А из-под тени челки смотрели большущие и яркие, волшебные фиолетовые глаза. Фиолетовые. Глаза у самой Рен тоже распахнулись широко, испуганно и радостно, узнали. Ну конечно, это было не имя кролика, это же… Она шагнула ближе и еле слышно прошептала: — Вайолет? *** Разбитый нос мажет красным над губой, но девочка улыбается. Рен. И в ответ тоже получается улыбнуться, отразиться в ней, как в зеркале. Тяжелое любимое пальто ободряюще держит за плечи. У всех бывают неудачи, но мы учимся. Мы им покажем. Не плачь, мы им всем покажем! Мы сильнее, чем думаем.