Burn, butcher, burn

Изящные пальцы прошлись по струнам. Генри напрягся, готовясь услышать родной голос, по которому соскучился ужасно сильно за столько месяцев — или даже лет, если учесть, что встречи были ничтожно коротки и длились всего-то неделю, а то и меньше — разлуки. Пальцы в перчатках сжали кружку с пивом, локти вдавились в гладь деревянного стола, стоящего в углу и скрытого от посторонних глаз. Таверна была наполненна людьми, точно королевский сад розами, и все чуть притихли, готовясь так же, как и он, внимать, а может, и подпевать. Генри не снимал плащ, стянул лишь капюшон. Дослушает и выловит Джетта, вытащит его на ночную улицу и обнимет, крепко, прижав к себе, вновь вдохнув его запах; теперь то они будут вместе, походы Генри и бродяжничество Джетта закончатся… После хороших времен последовало затишье, но они пообещали хранить любовь друг друга. Несмотря ни на что. Хмурые темные брови, рыжие, отросшие за три года волосы, на висках заплетенные в косицы с железными бусинами. Тонкие, все такие же худые пальцы, увешанные кольцами и перстнями, скользили по ладам и перебирали звонко отзывающиеся струны лютни. На нем была расшитая силуэтами животных и просто цветами и деревьями рубашка с подвернутыми рукавами; открытые предплечья были увешаны многочисленными браслетами. Из веревок или лент, плетенные или кованные, из полосок кожи, с бусами и без, железные… Словно он скрывал свои усыпанные веснушками руки. Джетт стал старше. Его облик стал притягательнее. Видимо, дар барда сказался не только на таланте, но и на его мировозрении; Генри не сомневался в том, что Джетт стал еще развязнее. Генри обязательно коснется его рук. Должен продраться сквозь все это месиво браслетов, чтобы тронуть голую кожу. Зачем Джетт закрылся?.. Неужто от него?.. Вдохнув, прикрыв ресницы и заложив за ухо — блеснула золотая серьга — прядь, Джетт тихо начал петь, и все вовсе затихли. Замер и Генри — как же он скучал по его голосу!.. — Слыхал, ты живой. — Голос, поющий это с надеждой, опустился и разочарованно пробормотал: — Как досадно... — Генри нахмурился. — Выжил и я без подачек твоих. — Тишина, и вновь переборы: — И баллады слагал про тебя, — Джетт театрально улыбнулся, изображая игривое обаяние, закатил глаза и взмахнул волосами: — господин «гляньте-ка-на-меня». — Вновь серьезность, скорбь, словно продравшаяся сквозь артистизм — Генри с каким-то странным чувством понял, что Джетт хранит обиду, которую вложил в рифмованные строки. — Теперь спалю всю память про тебя. Он встал, медленно начал путь до стола, ударяя по струнам, волнуя слушателей новыми строками, которые Генри слушал с излишним вниманием: — Весь долгий путь, что тебе идти, ты пройдешь в ощущеньи пустоты, — с жестокостью в звонком голосе вывел он. — Неравнодушным был хоть раз? — Презрение, яркое пренебрежение запомнившимся образом: — Кудри до плеч и меч напоказ. — Остановился, перебрал струны; Генри, хрупко вздохнув, спрятал под полой плаща меч, висящий на поясе, и потуже затянул узел, в который были стянуты волосы. Джетт окинул толпу взглядом из-под ресниц, выронил смешок и взглянул прямо в глаза Генри, отчего тот задохнулся — хотя, может, это была игра полумрака и пламени свечей: — Смотри: я смеюсь, сжигая память о тебе. Кисть резво ударила по струнам, отстукивая ребром по лютне; таверна разом напряглась, готовая к чему-то громкому и яркому, захватывающему. С широкой улыбкой, сияя, Джетт быстро объявил, шагая крадучись, как кот: — Леди и господа, вы просто чарующая публика! Не забудьте одарить золотой, если сможете! Если что — буду ждать у стойки. — И вновь песня, разбитая, отдающая местью, обидой, насмешкой: — Чего хочешь ты-ы-ы? Назад уже нет пути-и-и. После всего, что с нами было, ты бросил меня — как же мило, — азартно прорычал он, и голос почти сорвался на какое-то животное рычание, и вновь закружился насмешливый вопрос: — Чего хочешь ты-ы-ы?.. Джетт закрыл глаза, самозабвенно вытягивая строчку, ударяя по струнам. Вновь в его голосе жесткость, и Генри уже все понял, даже тогда, когда Джетт распахнул глаза, взглянув прямо на него и затянув новую строчку, мелко пятясь и чуть сгибаясь, проживая песню целиком и полностью, вкладывая всю обиду и боль: — Смотри, как палач гори-и-ит!.. — Задохнувшись, переведя дыхание, прорычал: — И даже на смертном одре не сыщу слова вернее чем… — Таверна взревела; у всех сияли глаза, азарт разливался под кожей, а голос Джетта звенел под самым черепом: он понял, что Генри слышит, и теперь пел лишь для него — если бы не спел, то ударил, плевался ядом: — Гори-и-и! Гори, палач, гори-и-и!.. — Его затопили эмоции, он задыхался, а Генри было стыдно за то, сколько боли он ему причинил, даровав ему одиночество и обрекая на одиночество себя. Джетт скучал, Джетт хотел больше, и сейчас вся жесткость выдыхалась, как и обида. — Гори, палач, гори, гори, гори!.. Гори!.. Гори… Он вжался спиной в балку, и таверна затихла, пораженная его разбитой фигуре. Джетт не смел поднять взгляда на Генри и потерянно смотрел куда-то в пол; рыжая прядь упала ему на лицо. Генри с извинением смотрел на него. Джетт выдохнул — ему бы отдышаться — и тихо пропел: — Смотри, как я сжигаю память, — скромный взгляд из-под ресниц, и Генри вздохнул — они наконец встретились, спустя три года, — о тебе. Джетт далеко не сразу простит ему эти три года. Джетт за три года сломался. Он будет смотреть озлобленным лисенком. Генри честно постарается вернуть все назад.