Ему жаль

Ему жаль. Ему правда жаль, что недостаточно заботился о том, кто всегда был готов быть рядом. Он многозначительно молчит, глядя в тёмные глаза друга, потому что слова были бы лишними. Но ему и правда жаль. Ему жаль, что он, забывшись в своей гордости и закрывшись в собственном «я», не обращал внимания на человека, всю жизнь стоявшего на его стороне, бывшего ему соучастником, психологом и другом. Жаль, что он не успел насмотреться в его вечно печальные и задумчивые глаза, что не успел достаточно натрогаться его волос. Ему жаль, что он вечно торопился и никуда не попал. Что вечно не успевал и никуда не успел. Но ещё больше ему жаль, что он уже и не успеет. Ему жаль, что он молчал. И что лгал — тоже. Ему жаль, что он обижал, оскорблял и ни во что не ставил. Ему жаль. Жаль, жаль, жаль. Это непохоже на него. Вернее — не похоже на того, кем его привыкли считать. Но кто сказал, что это — настоящий он? Кто говорил, что он всегда будет собой? Кто говорил, что в жизни будет просто? Никто не говорил — но и об обратном никто никогда не упоминал. Да и имидж ему дороже искренности. Ему жаль, что время нельзя повернуть вспять. Может, тогда бы он предыдущих ошибок и не совершил: он бы, может, в жизни никому не нахамил, а может, и признался бы в первый день. Но сейчас уже поздно, — поздно в смысле времени и часа. Поздно — потому что Уилсон уже умирает, и ему уже не тридцать. Поздно — потому что на часах мигает перегоревшим зелёным цифра два, и кофе в его руках уже давно остыл. Ему жаль, что он столького в жизни не успел. Жаль, что он подвёл родителей и не стал тем, кем хотел стать в юношестве. Жаль, что он всю жизнь не посвятил людям, как мечтал в детстве. Ему жаль, но он этого никогда не скажет. А может, дай ему жизнь второй шанс — он бы исправился? Или нет? Может, излечи жизнь его друга — и всё пошло бы иначе? Может, он был бы счастливым человеком? Но пока что ему жаль, что его друг с каждым днём выглядит всё хуже и хуже. Он пытается запомнить всё его улыбки, тени на лице, спокойно опущенные на тёмные глаза длинные ресницы. Пытается запомнить его пациентов, оттенок грусти в голосе и каждое его слово хочет записать в своей памяти. Он впитывает его запах кожей, впитывает его всего самим собой. Он находит время, чтобы вместе посидеть в кафетерии, чтобы вечером или даже ночью выпить в баре, чтобы поймать момент мимолётной лёгкости, прикоснувшись к костяшкам и одними губами шепча: «Не хочу, чтобы ты умер». Жаль, что не всегда можно получать то, что хочешь. Он стирает из памяти всё плохое, чтобы забить кадрами из новых дней: дней, которых позже у них просто не будет, которые он обязан запомнить, чтобы самому не умереть внутри. И снаружи тоже. Чтобы не превратиться в тень. Но он будет молчать, во что бы то ни стало. Он оградит всех от своих чувств и шуток. И на умирающего пациента ему, по большей части, плевать. Потому что пока он умирает снаружи, рядом с ним изнутри погибает его врач, загибаясь в своей робости. Просто Хаус — ранимый ребёнок. Просто Уилсон — обычный, добрый, такой повседневный: почти такой, как и всегда. Просто Уилсон понимает, что умирает. А ещё понимает, что ребёнок внутри Грегори умирает вместе с ним. И Уилсону тоже жаль. Ему жаль, что Хаус без него не сможет. Ему жаль бросать друга. Ему жаль, что он не успел достаточно раз извиниться, чтобы подлатать самого себя. Жаль, что он слышал его голос не так много, как хотел. И главное — не так много, как мог. А сам затыкал. Но не унижал. Просто Уилсон понимает, что умрёт, и ему жаль — не самого себя, даже не пациентов, что без его надёжного присмотра могут оказаться не в тех руках, в которых могли. Но не может же он спасти всех. Всё-таки он — не герой сказок. А иначе как объяснить его близкую смерть? Уилсону жаль, что многие обиды он так и не смог простить. Не Хаусу, нет — его невозможно не простить — давним друзьям из давнего детства, родителям, братьям и людям в целом. Во мраке коридора — в полной тишине, не желая сказать ни слова, они оба сожалеют об упущенном — о том, чего им теперь никогда не получить и не наверстать. Без тупых шуток про то, что они геи, без замечаний по поводу слишком чистой одежды Уилсона: «ну ты же умираешь, чего тебе эта чистота?». Они молчат о том, чего у них не было и что могло быть, будь они другими, будь судьба к ним не так жестока. Ведь, если верить всему, что говорят, то это судьба чертит в мире линии пересечений. Хаус задумчиво глядит на небо сквозь замызганное очередным дождём оконное стекло. Улыбается напряжённо и невнятно полусчастливо. Обводит глазами квартиру, в которой последние полтора десятка лет протекала его жизнь — временами спокойная, временами авантюрно-неизвестная. И улыбку с лица не сбрасывая, смотрит Джеймсу в глаза. Уилсону не нужны ни его слова, ни его поступки. Он понимает, что тот любит его по определению и ни на кого в жизни не променяет. И никаких промежуточных половинок-недополовинок здесь и быть не могло. Дождавшись подходящего момента, Хаус подходит чуть ближе, и, глаза отведя в сторону, сбросив тень малейшего счастья, сухо произносит: — Мне жаль. Джеймс смотрит в его неясно мутные глаза. Он понимает, что Хаус может плакать. Он знает его таким, какой он есть. И ему жаль, что больше никто не знал ранимого милого Грегори, который всё это время жил внутри язвительно-агрессивного Хауса. Всё-таки Грегори — это же совсем не про него? Грегори — это только между ними? — Мне тоже жаль, — тихо отвечает Уилсон, хватая его слегка холодную руку в свою. Он не хочет отпускать. Он боится. И ему правда жаль. — Я люблю тебя, Уилсон. Ты мне нужен. Я не хочу тебя отпускать, — едва выговаривает Грегори, понимая, что на глаза — хорошо, что не на его собственные — на глаза напротив него наворачиваются слёзы. — Мне жаль, честно. Прощаешь меня? — Я тоже тебя люблю! — полурыдает Джеймс, задыхаясь в судорожных всхлипах и цепляясь за руку в своей ладони сильнее. — Мне тоже жаль! Не отпускай меня, пожалуйста! — эти рыдания слышит уже, наверное, весь дом. И что. Плевать. Он мечтает, чтобы это осело у него внутри налётом, прилипло к сознанию. Чтобы помнить. Чтобы не было так больно. Он любит пианино и гитару. Он любит музыку. Он любит сигареты. Он любит себя. И любит Уилсона. И ему правда жаль. — Мне жаль, — шёпотом повторяет Грегори, прижимая плачущего Джеймса к себе. — Я тебя не отпущу, обещаю, — рыдания утихают, и квартира вновь возвращается к тишине. Он хотел — и хочет его целовать, но знает, что тот будет против. Всё-таки не зря он молчал всю свою жизнь. Ему достаточно всего, что происходит и происходило. Но… Ему жаль. Он правда любит. Ему правда жаль.