Бойся желаний своих

Федор проснулся от гомона множества голосов. В горницу, где он спал, вошла целая толпа женщин. Среди них были и молодые девушки, и солидные, богато убранные боярыни. На разные голоса они желали ему доброго утра, болтали что-то о прекрасной погоде, о каких-то делах. Федя потер глаза, но пестрая толпа не исчезла. Одни из женщин держали в руках платье, другие — все для умывания и утреннего туалета. Вопреки досужим разговорам, Федор достаточно редко обряжался в женскую одежду, и уж точно никогда не делал этого с утра. Да и одежа та была женской вполне условно: под ней почти всегда оставались мужские портки, или уж, по совести, и ничего не оставалось. Одеваться ему помогал обычно только верный Демьян, иногда с парочкой холопов на подхвате, но уж явно никаких баб, да еще в таком количестве, в федькиной светлице отродясь не бывало. Первой мыслью Федора было возмутиться. Он огляделся. Спальня была незнакомая, но явно господская, богато украшенная и обставленная. Басманов, вот те крест, не помнил, как он тут оказался. «Наверно, вчера перепил лишку», — подумалось ему. —«Может, и какие другие безобразия учинил. Или уговор какой с царем был». В силу этого, Федя предпочел не лезть сразу на рожон и покорно дал себя умыть и причесать. Девки стали обряжать его сначала в непривычные бабьи нижние юбки и сорочки, коих он насчитал штук пять, потом в тяжелый, шитый золотом и жемчугом летник, сверху которого надели усаженное дорогими каменьями оплечье. «Весит все это не меньше доспеха», — подумалось Федьке. Голову замотали платком, да так, что предмет его извечной гордости — густые кудри — совсем скрылся из виду, а сверху водрузили зачем-то высокий кокошник с драгоценными жемчужными ряснами, которые свисали ниже плеч. Одна из девок взяла из шкатулки какие-то склянки и пузырьки и, подойдя вплотную, стала мазать что-то Федьке на лицо. Басманов уже приготовился к тому, что сейчас его поведут к Царю, но девки, откланявшись, вереницей вышли из горницы, оставив Федьку одного. Только одна пожилая мамка-боярыня замешкалась в дверях, и молвила, заглядевшись на Федора и всплеснув руками: «Ох, краса-то наша ненаглядная!», но тут же поспешила вслед за остальными. Басманов подошел к столу, взял зеркало, и чуть не выронил его — его отражение украшали широкие черные брови и ярко нарумяненные щеки на фоне белесого лица. Федор чертыхнулся и попытался все это стереть, однако сурьма и белила глубоко въелись в кожу. «Доведет меня царенька со своими странными причудами», — подумал Федька, но тут его внимание привлек стоящий на столе расписной ларец. Не в силах противиться своему любопытству, он открыл крышку: ларец до краев был наполнен драгоценными бусами, ожерельями, серьгами, перстнями. С восторгом стал он перебирать эти богатства, примерять на себя, и настороженность его почти испарилась. В следующую минуту в горницу с низким поклоном вошла одна из давешних девок: — К трапезе пожалуйте, матушка Федора Алексеевна. Федор уже думал возмутиться: «Какая я тебе Федора, дура, я тебе батюшка Федор Алексеевич, кравчий и первый любимец царя Ивана Васильевича», но за длительное время всех этих одеваний он уже успел проголодаться, поэтому спорить не стал и покорно последовал за девицей. Помолившись дольше обычного, в полной тишине принялись за кушанье. Ни тебе привычных среди опричников разговоров, ни смешков, ни воспоминаний о вчерашних подвигах вперемешку с похвальбой. — Откушай, матушка, рыбицы да икорки заморской, красавица ты наша писанная, — начала одна из девиц, обращаясь к Федору. Федю и уговаривать было не нужно. — Как спалось тебе, солнышко? Али сны какие темные тебя терзали, голубку нашу? — Хорошо спалось, — с набитым ртом проговорил Федор, не отрываясь от кушанья. — Уж и наглядеться на тебя никак нельзя, аж глаза слепит, — продолжила другая распевно. — А наряд-то твой как к лицу. — Ткань заморская, гляди, венецианская, и узор какой, звери басурманские бродят, а головы у них вроде как человечьи. Вот уж царь-батюшка рад будет любушке своей. Федор, привыкший слышать в свой адрес в основном пошлые смешки и плохо скрываемые издевки от братьев-опричников, большинство из которых его недолюбливало, купался в этих похвалах и восторгах. Да и видеть вокруг благолепные лица боярышень было куда как приятнее, чем рожу какого-нибудь Васьки Грязного, от которого уже с утра разило перегарищем. Все происходящее начинало его даже забавлять. Уже одно то, что наконец-то прислуживали ему, было само по себе приятно. А еще приятнее было сидеть и спокойно есть, а не читать или петь пред всеми «из священного», стоя за аналоем, пока остальные набивают животы. Однако то, что его называли царицей, ему уже изрядно поднадоело, хотя где-то в глубине души и льстило. — Да не царица я! — воскликнул Басманов наконец. «Я вообще мужик» — подумал он, на всякий случай проверив наощупь ниже пояса, что он все-таки не превратился в бабу. — Как это ты не царица, матушка, — испуганно залепетала девка, сидящая справа от Федора. — Что-то ты сегодня сама не своя, милая! Али рыбица та порчена оказалась? Может, царюшке донести, чтобы он велел лекаря позвать? — Лучше б самого бы царюшку позвать, — недовольно буркнул Феденька, все еще уверенный, что стал жертвой розыгрыша Ивана Васильевича. — Да как же так, матушка? — непритворно удивилась девка. — Наше дело бабье — теремное. Делами занят важными наш Государь, да такими, что не по нашему уму, как можно отвлекать от занятий столь многомудрых? Федор хотел было возразить, однако кушанье было такое вкусное и сытное, что он мысленно махнул рукой и предпочел наслаждаться моментом. — Уж больно хорошо кушаешь ты сегодня, матушка, — дородная боярыня в летах с тревогой следила, как огромные куски один за другим исчезали у Федора во рту. — Ну так и на здоровичко! Однако, трапеза подошла к концу. Теперь бы на прогулку, прокатиться верхом, вдохнуть всей грудью свежий воздух. На прогулке Федора сопровождало сразу несколько девушек. Однако, направились они не к конюшням, а в сад. Вздохнув, Федор подумал, что в такой одежде прокатиться верхом точно не получится. Да что там ездить, ходить в таком платье часами и то теперь ему мнилось наказанием — уж больно тяжело оно оказалось. Кокошник тоже давил своим весом на голову. Отправились в сад, прошлись там по узким тропинкам. Сопровождавшие Басманова девицы щебетали что-то благостное, однако, Федор подумал, что сейчас бы с большим удовольствием проехался верхом по улице до боярских хором, покуралесил-покуражился бы там с братьями, а на обратном пути они заехали бы в кабак да хорошенько отпраздновали торжество закона царского. — Осторожней, матушка, башмачки не испачкай, дозволь за локоток придержу, — ласково промолвила одна из спутниц Федора, прервав его размышления. Но тут заморосил дождик, и девицы, крепко держа Федю под руки, увлекли его обратно во дворец. Все встречавшиеся им по пути бояре клали поясные поклоны, а кто чином помельче — те падали ниц, приветствуя процессию. «Ну наконец-то» — думал Федька с ликованием. — «Поняли, псы, кому тут кланяться следует». После сытного обеда, наполненного все теми же ласковыми заверениями и похвалами, Федор Алексеевич вполне изготовился соснуть часочек, возможно даже и с царем, но не тут-то было. В горницу вошла целая вереница девиц, странно похожих друг на друга, которые расселись вдоль стен на лавки. Прислужники выкатили пяльца, и девицы принялись вышивать золотыми нитями. Их ловкие пальцы птицами мелькали в полутьме. Феде тоже всучили большую иглу с нитью. Пред ним поставили растянутое на пяльцах полотнище, половина которого уже была покрыта золотыми узорами. Федя попробовал было проткнуть ткань, но тут же больно укололся и громко выругался. Девицы с нескрываемым ужасом посмотрели на него, но тут же сделали вид, что ничего не слышали, и с преувеличенным энтузиазмом принялись опять за вышивание. Так прошло несколько часов. Девицы работали, Федор, уставившись на полотно и все еще не выпуская иглы из рук, с тоской думал о том, когда же это все кончится. Скука смертная… Когда и чем эта шутка царя прекратится? Сумерки за окном совсем сгустились, Басманову приходилось напрягать глаза, чтобы что-то увидеть в темноте, зажженные свечи мало помогали. Девицы с вышиванием все работали и работали, как заведенные. Для Федора оставалось загадкой, как им удавалось что-то рассмотреть в этой тьме. Как не ослепли они еще от такой работы? Уколотый палец неприятно саднил, и Федя засунул его в рот, чтобы унять кровотечение. Сидевшая рядом девка опять зыркнула на него с удивлением и вновь быстро опустила глаза. Федька уже готов был бросить все, но какая-то неведомая сила как будто удерживала его на месте. Наконец пяльцы вынесли, девки гуськом удалились — близилось время вечерни. Служили в домовой церкви, где, кроме сопровождавших Федора девушек, не было никого. Под знакомые с детства тексты молитв Федя размечтался о том, как вечером на пиру он наконец утрет нос всем своим завистникам и недоброжелателям. По возвращению в горницу, Федор велел раскрыть кованые сундуки и вывалить на кровать многочисленные наряды и драгоценности. Парча, аксамит и тафта переливались всевозможными цветами и сияли в свете свечей, драгоценные меха покоились сверху, белизной светились нежные шелковые сорочки и нижние юбки. Вот уж есть из чего выбрать! У Федьки загорелись глаза, и даже дыхание перехватило. То, что сама царица куда-то исчезла, его почему-то совсем не удивляло и уж точно не печалило. Сейчас на пиру он покажет этим завистникам, кто есть кто. Уже не у ног государя, а одесную его сидеть будет! Мамка-боярыня, войдя в комнату, испуганно оглядела все это великолепие. — Ты куда ж, матушка, собралась? Али проветрить все это велишь? Али бедным подаришь, на призрение отдашь? — Каким еще бедным? — чистосердечно удивился Федор. — Мое это все! И добавил тихо: «Теперь…» — Нонче царь пир дает для послов, вот и примериваюсь, что надеть, чем батюшку-царя порадовать! — Правда твоя, Федора Алексевна, пир ввечеру, верно говоришь. Только то для послов да для опричников. А тебе, душенька наша, уже и почивать пора. Пораньше ложиться следует, чтобы краса твоя великая прежде времени не померкла. Может, притирочки какие девке велеть сделать, как придет тебя раздеть да ко сну сладить? Завтра-то рано вставать к заутрене, праздник. Федька только вздохнул. Он знал, что коль на все это была царская воля, то и спорить было бесполезно. «Наверное, хочет, чтоб я его тут дождался, — догадался Басманов. — Заглянет после пира, уж тогда натешимся всласть.» Федора переодели в длинную шелковую сорочку и приготовили ко сну. Однако мамка-боярыня, похоже, так и не собиралась уходить. — Позволь уж развлечь тебя душеспасительными чтениями, государыня! Она раскрыла огромную книгу и стала монотонно читать Федору жития святых. — Когда ж тебя черти унесут? — думал со злостью Басманов, ворочаясь на мягкой перине. Пришлось притвориться спящим, и только после этого боярыня затушила свечу и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Но Федька не спал. Скучно было невыносимо. Так рано ложиться он не привык. «Эх, на пир бы сейчас, веселье там, скоморохи, вино рекой, смех да пляски», — думал Федор с тоской. Даже давеча недобро помянутый Васька Грязной уже не казался ему таким отвратительным. Да и по Ивану Васильевичу соскучился. Когда ж он явится, наконец? Тут шальная страшная мысль пронеслась в голове Федора: а не впал ли он в опалу, не разлюбил ли его Государь, не отослал ли так от себя? Надо было что-то срочно предпринять. А то размяк, будто и правда девка. Федор бросился было к двери, но она была заперта снаружи на ключ. Да и стража стояла за дверьми, охраняя покои царицы. Он кинулся к окну, распахнул его. В комнату потянуло свежим ночным воздухом. Федька задумался на секунду о том, что он в одной шелковой рубашке, но это его не остановило и, легко перемахнув через подоконник, он спрыгнул вниз.